Нил Стивенсон – Зодиак (страница 21)

Но черточками над «й» они не ограничились. Такие же надписи красовались в центре пентаграммы. Если отойти подальше, то перевернутая звезда превращалась в харю. Нижний луч звезды становился заостренным подбородком, верхние лучи – парой рогов, боковые – козлиными ушами, а черточки над «й» – красными глазами-щелочками.

Еще название группы встречалось в сочетании с какими-то знаками, которых я не распознал. Наверное, старые магические символы из какой-нибудь книжки по оккультизму: кружки, линии и точки, объединенные в бессмысленные узоры. Если не знаешь химию, их можно принять за схемы молекул.

Сатанисты оставили на острове и другие следы своего присутствия. Например, разбитый унитаз, окруженный пятью кострищами. Что-то вроде издевательской часовни. Я разнес их «алтарь», забросав камнями размером с футбольный мяч, – не потому что я завзятый христианин, а потому что он действовал мне на нервы. Да и вообще нет никаких побудительных причин поддерживать порядок на свалке (в этом, по сути, беда со всей Бостонской гаванью). Разбросав ногой одно из кострищ, я заметил, что тут жгли старое дерево, выдержанное в каком-то консерванте. И поделом им. При горении такое дерево дает дым с поразительно высокой концентрацией диоксина. Будем надеяться, что фэны «Пойзен Бойзен» любят жарить хлеб на открытом огне.

Из углей поднялся завиток токсичного дыма. Этот костер был свежим, остался со вчерашней ночи.

Никаких катеров я поблизости не увидел, наверное, участники уже разъехались по домам. Черт, что, если это та самая банда, с которой мы повздорили? Я спустился на псевдопляжик рядом с баржей, чтобы посмотреть, не высаживался ли тут кто, и действительно, там оказалось несколько следов от ботинок. По всей видимости, у них здесь был причал, да и граффити едва не налезали друг на друга. «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В АД» – гласила одна надпись, выведенная выше моего роста. Над ней имелась еще небольшая пентаграмма и слово «САТАНА» со стрелкой, указывающей вверх.

АНТИХРИСТ

ТАМ

Вдруг кое-что привлекло мое внимание – на самом верху, над указанием на местонахождение Сатаны. Два серебристых пятнышка, где ржавчина стерлась. Отметины находились на расстоянии чуть больше фута друг от друга. Поначалу я было решил, что это следы краски, но потом заметил, как они поблескивают на солнце.

Подойдя поближе, я встал прямо под ними. Участок тропки здесь был более ровным, более утоптанным. И в нем виднелась пара неглубоких выемок, на расстоянии чуть больше фута. Понятно: фэны «Пойзен Бойзен» пользуются приставной лестницей, чтобы забираться на баржу.

Сама баржа уже не напоминала мне проржавевшую рухлядь. Теперь она походила на форт с железными стенами – ни дать ни взять крепость из Толкиена. Один Бог знает, что творится внутри.

Но в общем и целом я себе представлял: старшеклассники приезжают сюда дуть пиво и совершать плотский грех. Может, тут подторговывают кокаином и дешевыми амфетаминами, но у крайней группировки этого сообщества есть большие запасы красной краски в баллончиках, а еще они побывали в отделе «Оккультизм» какого-нибудь кембриджского книжного.

У меня не было ни причин, ни желания разбираться в их намерениях, поэтому я похромал назад к «Зодиаку» и вернулся к остальным.

Фрэнк, силач из команды «Иглобрюха», наконец пробился в карман газа. Из трубы явно что-то выходило. Подержав над ней руку, я почувствовал теплое, влажное дуновение, от которого у меня по коже побежали мурашки. Велев всем отойти подальше, я зажег бенгальский огонь и с расстояния десяти футов бросил его в сторону трубы. Остального я не увидел, поскольку инстинктивно закрыл голову руками, однако услышал основательный «уф», с которым взорвался выхлоп газа. Команда «Иглобрюха» зааплодировала, и я опустил руки. У нас получилась отличная газовая горелка с огромным жалом желтого пламени.

Мы удлинили трубу, чтобы ее конец поднимался футов на десять над землей, и оставили гореть. Я пофантазировал о том, как бы создать по периметру Спектэкл-айленда корону из таких вот горелок – маяк для кораблей, наземный ориентир для авиапилотов, постоянный фейерверк для яппи в новых кондоминиумах вдоль берега. Многого я бы не добился, но она послужила бы напоминанием: «Эй, люди! У вас тут гавань. И в ней грязно».

13

Вернувшись домой, я снова промыл ногу, протер водкой (определенной марки, которую держу исключительно как органический растворитель) и снова забинтовал. Той ночью меня мучили то ли кошмары, то ли галлюцинации, в которых я улепетывал от огроменных, крепко надушенных корпорационных бюрократов с хромированными пистолетами. Среди ночи я трижды вставал сблевать и, когда зазвенел будильник, не мог даже шевельнуть рукой, чтобы его отключить, потому что суставы у меня болели. Перед глазами плыло, и когда я померил температуру, на градуснике оказалось под 40°. Все мышцы сплавились в единую тлеющую массу. Я лежал и стонал что-то про «двести фунтов гнилого мяса», пока не пришел Барт и не принес мне мешок с «веселящим». Когда я глотнул достаточно закиси азота, чтобы добраться до туалета и покончить с рвотой и диареей, то посмотрел в зеркало и увидел, что язык у меня обложен, покрыт беловато-коричневым налетом.

Барт повез меня в большую больницу в центре к доктору Джи, моему бывшему соседу по общежитию в университете. Степень он получил по ускоренной шестигодичной программе, потом отбыл свой срок ординатором в клинике при одном из университетов «Лиги плюща» и теперь работал в приемном покое. Не слишком престижно, зато заработок постоянный. Превосходный способ финансировать другие интересные и важные проекты.

Когда я объяснил, как порезал ногу, он поглядел на меня так, словно я выстрелил в себя из обоих стволов двенадцатидюймового обреза.

– Там, в гавани, полно скверной дряни, приятель. Я не шучу. Прорва всяких бактерий. Они и в твоем теле могут размножаться, С. Т., – говорил он, вкатывая мне какой-то колоссальный коктейль из антибиотиков.

Их же он мне дал с собой в таблетках, но в конечном итоге выпить мне довелось лишь полпузырька. Что бы там ни намешал доктор Джи, мой организм антибиотики вычистили основательно. Включая и E. coli, естественные бактерии у меня в прямой кишке, и потому диарея никак не унималась. Жизнь слишком коротка, чтобы провести ее на унитазе в ожидании очередного спазма, поэтому я перестал глотать пилюли и предоставил заканчивать «уборку» собственным защитным системам. Противостолбнячную прививку я тоже сделал, если вам уж так надо это знать.

– Я тут с кое-какими ребятами столкнулся, они бы тебе понравились, – сказал я Барту по пути домой. – Фэны «Пойзен Бойзен».

С шумом втянув носом воздух, он чуть нахмурился. Бартоломью у нас – сомелье тяжелого рока.

– Ага, для двухойевой группы. Первый альбом был куда ни шло. Потом у них кончились идеи, теперь они пишут от силы две песни в год. Ради клипов ударились в черную магию. Старо.

– А разве не в этом весь смысл тяжелого металла?

– Ну да, это же я тебе так сказал, – напомнил он мне. – Тяжелый рок никогда тебя не обгонит.

– Откуда они взялись?

– Откуда-то с Лонг-Айленда. Но не со стороны Бруклина. – Он оторвался от дороги, чтобы посмотреть на меня. – Что это были за типы? С чего ты решил, что они фэны?

– Интуиция.

Я рассказал ему про баржу.

– Даже торговаться толком не умеют! – фыркнул он.

– О чем это ты?

– Продали душу дьяволу, а взамен получили старую ржавую баржу. Я попросил бы что-нибудь с приличным баром. И поближе к трамвайной линии.

Когда мы добрались домой, он направился к стойке с дисками, пытаясь вспомнить, поставлены «Пойзен Бойзен» на «П» или на «Б». Автоответчик мигал, поэтому я перемотал пленку и на большой скорости прослушал сообщение задом наперед. Так вот, когда так делаешь, обычно получается жуткая тарабарщина. Но не на сей раз. Это была песня с сильной партией бас-гитары, которую автоответчик ужал до слабенького «трынь-трынь-трынь». А поверх ритм-гитары высокий и пронзительный голос бормотал: «Сатана идет. Сатана идет».

Когда пленка перемоталась до конца, я проиграл ее обычным порядком: тяжелый трэш. Тут прибежал изумленный Барт.

– Какого черта? – выдохнул он. – Это что, у нас на автоответчике?

– Ага.

– Это же «Пойзен Бойзен»! Вещь со второго альбома. «Гимн» называется.

– Симпатичная вещица.

Нам записали ее целиком. Под конец последовало секунд на десять женских криков. Потом тишина.

На голос Дебби не похоже, но ведь я никогда не слышал, как Дебби кричит. Она не из оручих. Поэтому я набрал ее номер, и, когда она взяла трубку, раздалось самое обычное «привет».

– Мне нужно с тобой поговорить, – сказала она, и я понял, быть беде.

– Хочешь встретиться?

– Если ты не против. Ладно, я в большой беде.

Мы пообедали в «Жемчужине». Она дала мне основательно попотеть, прежде чем перешла к делу.

– Ты еще хочешь со мной встречаться? – спросила она.

– Черт, конечно. Господи!

Она же только пригвоздила меня взглядом огромных глаз, глаза-то красивые, а вот ум за ними острый и проницательный.

– Извини, что редко тебе звонил, – сказал я. – Я понимаю, что звонил слишком мало.

– А что было бы, если бы я перестала тебе звонить? Это послужило бы достаточным стимулом?

– А разве ты не так поступила?

– Не в этом смысле.

– Не понял. Объясни, пожалуйста.