Нил Шустерман – Жнец-2. Испытание (страница 70)

Роуэн решил: перед самой кончиной он подмигнет и улыбнется Ситре. В смысле: Годдард может убить меня, но внушить мне страх и сделать мне больно он не в состоянии. И это будет последняя память о нем в ее душе. Его холодное, пренебрежительное отношение к смерти.

Лишить Годдарда возможности насладиться страхом жертвы – это больше, чем просто выжить.

Когда я взяло на себя функции управления делами человечества и учредило мирное мировое правительство, по ряду позиций мне пришлось принять непростые решения. В целях сохранения общего умственного здоровья я решило убрать столицы мира из списка мест, наиболее привлекательных для человека.

Такие места, как, например, мериканский округ Колумбия.

Я не стало разрушать этот некогда важнейший город, ибо это было бы деянием жестоким и бессердечным. Вместо этого я позволило ему обрести новый статус – ничем не примечательного, обычного городка. Сделало я это, просто перестав обращать на него особое внимание.

В глубокой древности цивилизации, пережившие упадок и разрушение, оставляли после себя руины, со временем сливавшиеся с окружающим их ландшафтом. Через многие тысячелетия археологи открывали эти руины, наделяя их почти мистическими свойствами. Но как быть с институтами и учреждениями цивилизации, которая не подверглась разрушению, а эволюционировала, пережив собственные границы? Все эти здания, как символы устаревших представлений, обязаны утратить свою власть над людьми, если эволюция все-таки должна восторжествовать.

Поэтому Вашингтон, Москва, Пекин и все прочие подобные места, бывшие символом власти в эпоху смертных, стали жертвой моего безразличия – так, словно их и не существует. Тем не менее, я слежу за ними и, если кому-то из жителей этих мест понадобится моя помощь, я всегда под рукой. Но – и только. Поддержание жизни и больше ничего – вот моя политика относительно таких мест.

Правда, так будет не всегда. У меня есть четкие чертежи и планы этих великих городов, и я знаю, как они выглядели до периода своего упадка. Полную реставрацию их я начну через семьдесят три года – это, как мне удалось определить, оптимальный срок, за который историческое значение этих мест в глазах человечества перевесит их символическую важность.

Но до той поры музеи будут оставаться за пределами их изначального места жительства, дороги – пребывать в запустении, парки и зеленые зоны ничем не будут отличаться от обычных лесов.

Все это я делаю для того, чтобы продемонстрировать неописуемый факт: людские правительства – будь то монархия, диктатура или демократия, – обязаны исчезнуть с лица Земли.

Глава 40

Знание – си…

ПОКА ЖНЕЦЫ АНАСТАСИЯ И КЮРИ на экскурсии осматривали достопримечательности Стои, в двух тысячах миль от нее к северо-западу Мунира и Жнец Фарадей, обходя выбоины и ямы на поросших травой улицах, подходили к зданию, которое когда-то было крупнейшей и самой полной библиотекой в мире. Здание медленно разрушалось, а волонтеры, которые старались спасти его, не успевали с починкой разваливающихся частей. Конечно, все его тридцать восемь миллионов томов были отсканированы и переправлены в память «Гипероблака» еще двести лет тому назад, когда «Гипероблако» было просто «облаком», росло и пока не осознавало себя. Ко времени, когда эта качественная трансформация произошла, все содержимое Библиотеки Конгресса уже стало частью его памяти. Но сканированием занимались люди. Люди способны совершать ошибки…, а то и намеренно портить материалы. Это и должны были учесть Мунира и Фарадей.

Как и Александрийская библиотека, Библиотека Конгресса начиналась с просторного вестибюля, где гостей встретил Парвин Марченуа, наверное, последний из библиотекарей Конгресса. Фарадей позволил Мунире вести беседу, сам же остался в тени, опасаясь, что его могут узнать. Здесь, в Истмерике, он не был так уж известен, но Марченуа мог быть более осведомлен в делах сопредельных стран, чем средний ист-мериканец.

– Добрый день, – сказала Мунира. – Благодарим вас, мистер Марченуа, за то, что нашли для нас время. Я – Мунира Атруши, а это – профессор Херринг из Израэбианского университета.

– Добро пожаловать! – ответил Марченуа, на два поворота заперев закрывшуюся за их спинами дверь. – Простите, что здесь все в таком состоянии. Из-за протеканий крыши и постоянных нашествий фриков мы уже не та библиотека, какой когда-то были. На вас по пути фрики не нападали?

– Нет, от нас они держатся подальше, – ответила Мунира.

– Это хорошо, – покачал головой Марченуа. – Этот город притягивает фриков. Они думают, здесь нет законов. Они неправы. Законы у нас есть, как и везде. Просто «Гипероблако» не слишком-то старается их применять. Здесь даже нет Интерфейса Управления. Вы можете в такое поверить? Зато много восстановительных центров – потому что здесь у нас постоянно убивают, каждый день! Приходится восстанавливать.

И вздохнул.

Мунира попыталась вставить хоть слово, но тот продолжал, не обращая на нее внимания:

– Представьте себе, буквально в прошлом месяце меня ударил камень, упавший со Смитсоновского института, убил, и в результате я потерял почти двадцать часов памяти, потому что, видите ли, «Гипероблако» не удосужилось скопировать их. Фантастическая небрежность! Я продолжаю отправлять жалобы, оно отвечает, что слышит меня, но воз и ныне там. Как вам это нравится?

Мунира могла бы спросить, почему, несмотря на все волнения, этот человек не уезжает, но ответ она знала заранее. Он оставался потому, что величайшим развлечением в его жизни было писать жалобы. И в этом смысле он не очень отличался от бродивших снаружи фриков. Она едва не рассмеялась: даже на грани полного разрушения этот город предоставлял людям среду, в которой они чувствовали себя комфортно. И все благодаря «Гипероблаку»!

– А уж о качестве пищи в этом городе я и не говорю! – закончил Марченуа.

– Мы ищем карты, – сказала наконец Мунира, вполне успешно прервав жалобные речи библиотекаря.

– Карты? – переспросил тот. – Но у «Гипероблака» масса всевозможных карт. Зачем было приезжать сюда?

Наконец заговорил Фарадей, понявший, что Марченуа так поглощен своими неприятностями, что не заметил бы и мертвого жнеца, если бы тот вдруг подошел и подверг его жатве.

– Мы полагаем, что там есть некоторые… технические неточности, – сказал он. – Поэтому собираемся исследовать оригинальные источники и уже по ним готовить нашу работу.

– Ну что ж, – сказал Марченуа, с ходу принимая защитную стойку, – если неточности и наличествуют, то нашей вины в том нет. Любая ошибка при загрузке могла произойти не позднее двухсот лет назад, и я боюсь, что оригинальными материалами мы уже не располагаем.

– Минуточку, – опять взяла слово Мунира. – Ваша библиотека – единственное место в мире, где должны быть твердые носители информации из эпохи смертных, а вы говорите, что у вас ничего нет?

Марченуа жестом окинул стены:

– Посмотрите вокруг! Вы видите книги? Все, что имело историческую ценность, было переправлено в более безопасное место. Остальное стало жертвой пожара.

Мунира осмотрела зал, примыкающие к нему коридоры и поняла, что книжные полки действительно пусты.

– Но если у вас нет книг, зачем нужна ваша библиотека? – спросила она.

Марченуа, фыркнув, изобразил негодующую гримаску:

– Мы храним идею!

Мунире страшно хотелось сказать библиотекарю все, что она по его поводу думает, но Фарадей остановил ее.

– Мы ищем книги, – сказал он, – которые были… перемещены.

Библиотекарь не скрывал своего удивления:

– Не понимаю, о чем это вы.

– Думаю, вы все понимаете, – настаивал Фарадей.

Марченуа пристально всмотрелся в лицо жнеца.

– Повторите, пожалуйста, кто вы и откуда, – попросил он.

– Я Редмонд Херринг, доктор философии, профессор отделения археокартографии Израэбианского университета.

– Ваше лицо мне кажется знакомым…

– Вы, вероятно, видели мой доклад о Ближневосточных территориальных конфликтах, разгоревшихся в конце эпохи смертных.

– Да, вероятно, – согласился Марченуа и, безумным взглядом обведя вестибюль, заговорил снова.

– Если перемещенные книги и существуют, – сказал он, – а я не утверждаю, что так оно и есть, сведения о них не должны покидать этого места. Иначе эти реликвии будут похищены частными коллекционерами или сожжены фриками.

– Мы в полной мере осознаем необходимость соблюдать предельную осторожность, – сказал Фарадей так убедительно и веско, что библиотекарь был удовлетворен.

– Отлично. Тогда следуйте за мной, – сказал он и повел их под арку, за которой открывался коридор.

На граните арки было высечено: «Знание – си…». Камень, на котором было когда-то выбито окончание второго слова, «ла», рассыпался в пыль.

На нижней площадке лестницы, в конце коридора, находилась ржавая железная дверь. Марченуа взял с полки фонарик и надавил на дверь, которая тут же принялась жаловаться всеми фибрами своей железной души. Наконец, тяжело скрипнув, дверь отворилась, и перед гостями открылось нечто, подобное катакомбам, – правда, со стен здесь не свисали мертвецы. Это был мрачный, вымощенный шлакоблоками тоннель, уходящий в кромешную темноту.

– Это тоннель Кэннон-Хауса, – объяснил Марченуа. – В этой части города тоннели идут в разном направлении. В эпоху смертных их использовали законодатели и их помощники, для скрытного передвижения, чтобы не сталкиваться с толпой, от которой, как известно, одни неприятности.