Нил Шустерман – Рокси (страница 8)
Айзек всегда спал чутко, но сейчас… Каждый раз когда он поворачивается с боку на бок, нога будит его. Утром он повышает дозу ибупрофена с трех до четырех.
На уроках он едва не засыпает, а после школы сразу направляется домой.
Смотрится в зеркало в ванной — под глазами мешки. Успокаивает себя тем, что ему так только кажется или, может, свет так падает, но тут мимо открытой двери, опираясь на трость, ковыляет бабушка, вглядывается во внука и бросает бомбу правды:
— Если хочешь знать, как ты выглядишь, сообщаю, что ужасно.
Бабушка принадлежит к тому поколению, чья жизнь была слишком коротка, чтобы тратить ее на церемонии. В итоге все всегда благодарны бабушке за честность. Она переживает за близких достаточно, чтобы говорить им правду напрямик, хотя эта правда не всегда приятна.
Бабушка тепло улыбается, что немного смягчает ее суждение, затем указывает пальцем себе на щеку — мол, целуй сюда. Айзек подчиняется.
— Я говорю это только потому, что на самом деле ты красавчик.
— Плохо сплю в последнее время, — оправдывается внук.
— О, я знаю, каково это, когда у тебя что-то болит! Как будто постель гвоздями утыкана. — Она бросает взгляд на его ногу. Над носком виднеется полоска воспалившейся кожи.
— Давай договорюсь со своим ортопедом, он лучший. Вылечит твою лодыжку в два счета.
— Да нет, не надо, я в порядке, — отказывается Айзек.
В уголках бабушкиных глаз появляются смешливые морщинки.
— Твой дедушка, твой папа, а теперь и ты — все мужики в этой семье ненавидят докторов. — Она запускает руку в аптечный шкафчик и вынимает оранжевый флакон с таблетками. — Доктор прописал мне это, когда я сломала бедро. Очень сильное. — Она кладет внуку на ладонь одну таблетку. — Ну вот, сегодня не будешь мучиться на гвоздях. — В ее глазах блистает огонек, который иногда загорается в глазах всех бабушек на свете. — Как там говорят?.. «Без мучений нет достижений»? Чушь собачья. Мучения сильно переоценены.
Айзек смеется, а бабушка ковыляет по коридору к своей комнате. Айзек рассматривает овальную таблетку — гладкую, цвета слоновой кости. Почти невесомую. Он бросает ее в рот, открывает кран и, наклонившись и подставив руку ковшиком, запивает водой. Одно мгновение он ощущает таблетку в своем пищеводе, а потом она тихонько проскальзывает в желудок и начинает растворяться.
Я знаю, когда это происходит, — ощущение появляется мгновенно. Поначалу едва заметное, оно постепенно нарастает. Это ошеломительное чувство сопричастности, связи с чем-то, что больше меня самой. Вот для чего я живу. Вот для чего я существую.
О том же твердит мне Хиро:
— Ты существуешь, чтобы обволакивать их, Рокси. Подчинять себе. А потом приводить ко мне.
Я на Празднике — нежусь в джакузи, таком необъятном, что кажется, будто оно уходит не только за горизонт, но и за край вселенной. Болтаю с Мэри-Джейн, сидящей на кромке, — она не желает идти в воду, чтобы не испортить свой деловой костюм. Честное слово, Мэри-Джейн стала такой скучной после легализации!
Молли тоже в ванне, опять мокрая, но на этот раз по собственному выбору. Ее протеже — симпатичный юноша-студент — околдован ею до состояния экстаза. Я не слышу, что она ему нашептывает, но и так знаю:
«Ты всегда был, есть и будешь для меня единственным и неповторимым».
Но это неправда. Никогда не было, не есть и не будет правдой.
Непреодолимое притяжение новой мишени влечет меня, и я встаю. Все смотрят, как я выхожу из ванны, как капли воды очерчивают мои идеальные формы. Их зависть — комплимент мне, настолько богатый и ароматный, что я могу носить его словно изысканные духи.
Я беру полотенце, выхожу на край нашего царства и взираю на сверкающий город внизу. Интересно, кого я осчастливлю своим появлением на этот раз?
— Вид у тебя такой, будто ты рыбу удишь, — раздается за спиной голос Аддисона. Как всегда, его прическа великолепна, кожа сияет. Мы все на пике своей физической формы. И все же кажется, будто он немного перебарщивает в своих усилиях выглядеть безупречно.
— Шпионишь? — поддразниваю я.
— Я просто опытный многозадачник.
Молли в джакузи улещивает своего студента:
— Я знаю местечко, где спа лучше, — говорит она театральным шепотом, так чтобы всем нам было слышно. — Там вода гораздо горячее.
Она выходит из ванны, и студентик идет за ней, как одурманенный щенок. Они пересекают террасу и скрываются за красной, обитой кожей дверью VIP-салона — конечного пункта назначения для всех наших особо почетных гостей.
— Молли сегодня справилась быстро! — замечаю я с восхищением.
— Все знают, что она не работает в одиночку, — отзывается Аддисон, но эта реплика из разряда «виноград зеленый». — Я тоже так могу! Я способен делать то же, что все вы!
Ну вот, опять Аддисона прет. Одни разговоры, никакого дела.
— Тогда давай! — говорю ему. — Проведи кого-нибудь до самого конца! Стань для мишени единственным и неповторимым.
Аддисон неловко переступает с ноги на ногу.
— Думаешь, не смогу?
Ответ на этот вопрос известен нам обоим. Мы с Аддисоном, может, и появились на свет одновременно, но сделаны из разного теста. Из совершенно разных ингредиентов. В нашей юности он, возможно, и был золотым мальчиком, универсальным вспомогательным средством, способным изменить мир, — но времена меняются. Сейчас все стало быстрее и беспощаднее. Этот мир отлично подходит для меня. Но чем более знаменитой я становлюсь, тем больше Аддисон желает всосать в себя весь кислород в комнате. Кислород, который он никогда не сможет поджечь.
Итак, считаю ли я, что он сможет довести кого-нибудь до горького конца? Догадайтесь с одного раза.
— Аддисон, не задавай вопросов, ответы на которые не хочешь слышать.
Я шагаю прочь, влекомая зовом моей следующей мишени. Пусть Аддисон переварит сказанное. Если повезет, то он признается самому себе, что, как бы он ни наряжался, ему никогда не удастся привести кого-либо в VIP-салон. Может, тогда он удовлетворится своим местом в этом мире.
Я скольжу сквозь пир невоздержания к позолоченным дверям лифта, выполненного в готическом стиле — элегантном и вечном, с фризами, изображающими наших предков. Мы почитаем их, хотя они всего лишь менее утонченные версии нас самих.
Двери открываются, и я ступаю внутрь. Здесь только две кнопки: одна вверх, на Праздник, одна вниз. Кнопки тревоги нет. Никто не придет на помощь и не спасет.
Мне ни к чему нажимать на кнопку, чтобы лифт отнес меня туда, куда мне надо. Кнопки — они для смертных. Только смертные могут принимать собственные решения. Только они самостоятельно запускают механизмы.
Двери закрываются, лифт устремляется вниз — все быстрее и быстрее, пока я не оказываюсь в свободном падении.
7 Про
Айзек знает: у боли особая функция. Так их учили на биологии. Его тело направляет к лодыжке белые кровяные тельца, что создает давление, которое вызывает боль, — таким образом организм предупреждает: старайся больше это место не травмировать! Бывает, что анальгетики, заглушая сигналы тела, лишь осложняют ситуацию, но иногда боль — это лишь бесполезная сирена, не желающая затихать. Айзек осторожен, и даже когда лекарство начинает оказывать действие, он все равно старается не нагружать больную ногу. Таблетка не одурачит его. Она просто маскирует травму, ничего более.
Родителям он о ней не рассказывает. Какой смысл? И бабушка оказалась-таки права — он крепко спал всю ночь. Ну да, наутро он немного вял и раздражителен, но это не такая уж высокая плата за хороший ночной сон.
— Мы тут подумываем, может, пойти вечером на пирс, если погода позволит, — сообщает ему Шелби на большой перемене. Пирс, с давних времен служивший парком развлечений, настолько похож на все прочие луна-парки, что его даже называют «Пирс™». В детстве он казался им волшебной сказкой, но теперь несколько потускнел. И все же это место достаточно попсовое, чтобы иногда прийти сюда поразвлечься.
Айзек думает о своей лодыжке, но вслух о ней не упоминает.
— План вроде неплохой, — соглашается он.
Лодыжка начинает ныть под конец учебного дня, а может, она ныла все время, просто уроки отвлекали от боли. Айзек вынужден с горечью признать, что до выходных не поправится. Ему не дает покоя мысль, что все его будущее зависит от того, сможет ли он играть в этом матче.
Придя домой, он залезает в холодильник в поисках чего-нибудь вкусненького. Ему кажется, что он голоден, но, видно, он голоден недостаточно, ибо ничто из найденного его не соблазняет. Духовка включена, и, заглянув туда, Айзек обнаруживает жаропрочную форму с чем-то аппетитным, источающим аромат сыра, — должно быть, бабушка готовит запеканку. Айзек берет бутылку с водой, решив, что хочет пить, но делает лишь несколько маленьких глотков, потому что пить ему тоже не хочется.
Бабушка сейчас в ванной комнате на нижнем этаже — наверное, принимает свою обычную ванну красоты, пока запеканка доходит в духовке. Айзек представляет себе пену, свечи и огуречную маску на лице бабушки, слушающей музыку тех времен, когда жизнь была похожа на рекламу розовощекой кока-колы, а сигареты рекомендовали врачи. Не стоило бы бабушке делать это без присмотра — в ванной слишком много скользких поверхностей. Но «я не инвалид» стало боевым кличем бабушки с самого ее переезда в их дом после того, первого, падения.