Нил Шустерман – Рокси (страница 42)
— Что происходит? — спрашивает Айзек.
В ответ лишь тяжелые вздохи. Отец продолжает молча драить конфорку.
— Не хочешь ему рассказать? — подает голос мама.
— Вообще-то нет.
— Но он все равно узнает.
Айзек терпеть не может, когда родители разговаривают о нем в третьем лице — как будто поставили его на паузу и продолжают беседовать между собой.
— Работа на яхте накрылась, — наконец произносит папа.
— Что… как… Мистер Шерман разорвал контракт? — Айзек сразу же задается вопросом, не виной ли тому его выходка в тот вечер, когда он уснул в каюте, — как будто у владельца была на яхте камера наблюдения. Выясняется, однако, что дело совсем в другом.
— Яхту конфисковало государство, — объясняет отец. — Оказывается, этот стервец задолжал миллионы по налогам.
— Они не могут так поступить!
— Могут и поступили.
— Но… но он же вам заплатил, верно?
По их молчанию Айзек угадывает ответ. Он знает процедуру. Половина суммы заказа оплачивается авансом, остальное по окончании работы. А они уже почти завершили. Отдав все время и силы этому проекту, они отказались от других, и теперь у них нет запасных вариантов.
— Мы можем подать в суд, но это будет бесполезно, — говорит папа. — Мужик уже объявлен банкротом. Мы не получим ни гроша.
Мама поднимает голову с ладоней.
— Мы что-нибудь придумаем. Это не твоя проблема, Айзек.
Но, конечно, это его проблема. Это проблема всей семьи.
— Айви знает?
Опять тяжелый вздох, теперь больше похожий на тот, с которым сдувается воздушный шар. Как будто воздух в легких — единственное, что как-то держало родителей на плаву.
— Принимая во внимание ее ситуацию, — молвит отец, — не думаю, что это на ее радаре.
— Подождите — какую ситуацию?
Отец поворачивается к матери:
— Не хочешь ему рассказать?
— Вообще-то нет.
— Он все равно рано или поздно узнает.
И тогда мать наносит сыну второй удар:
— Твоя сестра и ваша школа решили дальше идти каждая своим путем.
Айзеку нужно повторить это в уме, чтобы удостовериться, что правильно расслышал.
— Что? Айви исключили?
— Это она нам так сказала, — отвечает мама. — Мы позвонили в школу. Все оказалось не настолько просто. Она… словом, ее поймали со спиртным. И она
— Другими словами, — добавляет отец, — вместо того, чтобы ответить за свои действия, она бросила школу.
В голове Айзека словно ядерная бомба взрывается:
— Она не может так поступить!
— Может и поступила.
— Ей восемнадцать, Айзек, — подчеркивает мама. — Она может портить себе жизнь, как ей заблагорассудится.
— Но она же так хорошо справлялась! Улучшила оценки. Зачем она это сделала?
Отец возвращается к конфорке. Мама отвечает на вопрос сына, но, по сути, это никакой не ответ:
— А зачем твоя сестра делает все то, что делает?
— Я с ней поговорю.
— Не получится, — говорит мама. — Она выскочила из дому вне себя от бешенства, мы не смогли ее остановить. Поехала на какой-то музыкальный фестиваль в пустыне.
— Так кто был в бешенстве — она или вы? — спрашивает Айзек.
Мама еще больше сникает.
— Да со всех сторон хватало…
Отец бросает губку на пол, не дочистив конфорку.
— Если она там с этим своим недоумком…
— Нет, она не с ним, — прерывает Айзек. — Они расстались. Навсегда.
На это мама отвечает с крохотной тенью признательности:
— Слава тебе, Господи, за твои маленькие чудеса.
Айзек уже на середине лестницы, когда вдруг до него доходит, что он не сделал того, ради чего направлялся в кухню.
Он останавливается. Размышляет. Говорят, что Бог троицу любит, — это касается и несчастий. Итак: 1) твоя самая большая за последние пять лет работа накрылась медным тазом; 2) твоя дочь бросила школу за два месяца до выпуска и 3) твой сын сидит на колесах.
Разве может он вывалить на них еще и свою беду? Тройного удара они не выдержат. Не справятся. Но он справится. Он сделает это без их помощи.
«Вот так-то лучше», — шепчет ему голос в голове. Правильно. Он заставит себя отказаться от таблеток. Ему всегда говорили, что можно справиться с чем угодно, если только правильно настроиться, и это всегда оказывалось правдой. Так почему сейчас должно быть иначе?
На этот раз голос в голове молчит.
В отличие от Айзека, я проходила через это раньше. Так что здесь у меня несомненное преимущество. Но почему же я так встревожена?
Я следую за ним в его комнату. Он закрывает дверь, но что для меня какие-то двери? Нельзя запереть снаружи то, что несешь с собой. Айзек ходит из угла в угол, пытаясь собраться с мыслями и сделать то, что, по его мнению, надлежит сделать. Я приникаю к нему с намерением сломить его решимость.
— После всего, что было между нами, ты хочешь прекратить наши отношения? — говорю я. — Как ты можешь, Айзек?! Как ты можешь быть таким холодным, таким жестоким?
— От тебя у меня только неприятности, — буркает он. — Теперь-то я это понимаю.
— Ах вот, значит, как! Думаешь только о себе! А про меня не подумал? Про нас?
— Нет никаких «нас»!
Все мое существо сжимается, когда я слышу это. Я проходила через подобное тысячи раз. Манипуляции, запугивание получаются у меня автоматически, на мышечной памяти. Помню все фразы наизусть, как таблицу умножения. Чистая математика. Я точно знаю, как часто мои расчеты срабатывают, а как часто нет. Но сегодня эти цифры меня не успокаивают и проверенные временем и опытом слова звучат не как приемы обычной боевой тактики. Я чувствую, что они искренние. Настоящие.
Вот правда, которую я не могу признать: его решимость, должно быть, сильнее, чем моя хватка. Такое бывает. В этих случаях я обычно чувствую лишь легкий удар по самолюбию, после чего немедленно перескакиваю на новую мишень с еще более твердым намерением подчинить ее или его своей воле.
Но в случае с Айзеком я не в силах даже вообразить себе поражение, — и наш с Аддисоном спор ни при чем. Ставка уже гораздо больше. Я не могу даже подумать о том, чтобы потерять Айзека. Что же это такое, черт возьми?! Как я позволила этому случиться?
Айзек берет кошелечек для мелочи и направляется в туалет. Я знаю, что он задумал.
— Айзек, прекрати! Остановись и… и я прощу тебя. Обещаю! — Я обвиваю его руками. Нежно. Властно. Но этого мало, чтобы остановить его.