Нил Шустерман – Рокси (страница 33)
Парамедики осматривают Айзека, но уделяют гораздо больше внимания другому водителю, вид у которого подавленный, как у человека, потерпевшего поражение.
Офицер полиции подходит к Айзеку снять показания, но прежде чем начать отвечать на вопросы, юноша спрашивает:
— Тот, другой водитель, — с ним все в порядке?
— Ага, — отвечает коп с еле заметной усмешкой. — Ему море по колено, если ты понимаешь, о чем я.
И тут второй водитель, вместо того чтобы уехать на «скорой», обзаводится украшением в виде наручников, и его засовывают на заднее сиденье полицейского автомобиля. До Айзека наконец доходит.
— Он пьян?
— Как сапожник, — подтверждает офицер. — Алкотестер показывает превышение допустимого содержания алкоголя в три раза. Вы оба счастливчики, что остались живы.
Айзека трясет при этой перемене сюжета. Из слепой зоны на сцену выкатился еще один бильярдный шар.
— Но… это был я, — мямлит Айзек. — Это я поехал на красный свет…
Офицер перестает писать. Закрывает блокнот.
— Ты уверен? Он считает, что это он проехал на красный.
— Нет, я уверен, это был…
В это мгновение офицер поднимает ладонь.
— Сынок, я должен тебя остановить. — Оба смотрят на мужика, удрученно сидящего на заднем сиденье полицейской машины и следящего глазами за эвакуатором, прибывшим, чтобы забрать его «хонду».
— Хочешь верь, хочешь нет, но ты оказал этому парню услугу, — продолжает офицер. — Не случись этой аварии, на следующем перекрестке он наверняка убил бы целую семью. Он был в буквальном смысле катастрофой на колесах. Так что, может быть, это
Айзек открывает рот, но обнаруживает, что не имеет понятия, что сказать, и закрывает его снова.
— Слушай, если ты хочешь, чтобы я впаял тебе штраф за проезд на красный, я, пожалуй, могу, но, понимаешь, убрать этого субчика из дорожного движения — огромная услуга обществу. Я так думаю, свою возможную провинность ты с лихвой искупил.
— Но камеры слежения…
— Что камеры слежения? Запись никто смотреть не будет, если только дело не дойдет до суда. Но здесь такой ясный случай, что вряд ли. Страховка все покроет.
«Дареному коню в зубы не смотрят» — кажется, так говорится в пословице? А тут конь пришел с бантиком на шее. Айзеку следовало бы благодарить судьбу, но все, что он чувствует — это… онемение.
— И смотри, — добавляет коп, — твоя машина вроде на ходу. Иногда вселенная нам улыбается.
Айзек дает показания, не упоминая о красном свете. Потом садится в машину, которая заводится с первого оборота ключа, и едет домой.
И все это время рядом с ним на пассажирском сиденье лежит маленький кожаный кошелек с таблетками, на который полицейский даже не взглянул.
20
Интересно, понимает ли Рита, как противно мне сидеть рядом с ней на парковых скамейках? Она всегда с увлечением занимается своим бесконечным вязанием, в то время как я сижу, дергаю коленом и мечтаю оказаться на другом конце Галактики.
Сегодня мы находимся в парке большого, шумного города. Неважно, что это за парк, неважно, что за город. Я все равно не смог бы сказать, даже если бы меня спросили.
Подопечные Риты (их сегодня несколько) играют на детской площадке. Мамаши, папаши и няньки сидят или стоят поблизости, как правило, уткнувшись в свои телефоны, — играют в игры или постят в социальных сетях. На детей они обращают внимание, только когда на площадке кто-то заревет. Спросить меня, так этим взрослым Рита нужна больше, чем их детям, но, как моя товарка вечно с гордостью твердит, это не наш выбор.
Сегодня ее шарф бледно-желтой полосой обвивает игровые аппараты, словно паутина, сотканная из предупреждающей ленты.
Она наклоняется ко мне и кладет ладонь на мое дергающееся колено.
— Тебе следует пойти к своему мальчику.
Бросаю взгляд на «моего мальчика». Его колено перестает дергаться в тот же миг, что и мое. Ну что тут скажешь… Я и мои подопечные всегда настроены в такт.
— Сейчас я ему не нужен. Он еще не начал играть.
— Через пару минут начнет, — указывает Рита.
Мой подопечный — старшеклассник, участник школьной команды по шахматам. В такие солнечные дни, как сегодня, команда выбирается в парк. Здесь стоят каменные столы со встроенными шахматными досками. В настоящий момент тренер — учитель математики, чересчур серьезно воспринимающий свои обязанности, — вежливо уговаривает какого-то бомжа освободить стол. Но бомж упрямится и отказывается.
— А пусть твой лучший игрок сыграет со мной? — предлагает он. — Выиграю — стол мой. Одну партию?
Ученики прыскают при мысли о том, что бродяга с нечесаной бородой собирается играть против участника их команды, считающейся одной из лучших в стране. Они смотрят на бомжа как на пешку, пожертвованную в пользу крупных фигур. Это выводит меня из себя.
— Не думаю, что это уместно, — страдальчески-терпеливо отвечает учитель.
— Тогда как насчет тебя? Сыграем? Это будет уместно?
Ребята шепчутся — мысль им явно нравится, к досаде их тренера.
— Пожалуйста, мистер Маркофф, сыграйте! — просят они. — Вы же с ним в два счета разделаетесь!
Наконец учитель неохотно соглашается. И пока они расставляют фигуры, меня внезапно будто что-то ударяет.
Я знаю этого человека с неопрятной бородой! Вернее, знал — мальчишкой. Лет двадцать с гаком назад, когда я и сам был молод. Как же его имя… Я помог ему закончить школу. Не отходил от него в ночь выпускного бала. Видел, как он шел получать аттестат. А потом он поступил в университет, и наши дороги разошлись.
Я ощущаю укол сожаления, видя, как далеко он отступил от того пути, на который я его наставил. А как насчет мальчика, ради которого я сегодня торчу здесь? Он тоже лелеет надежды и мечты, как когда-то лелеял и этот человек. Родители моего нынешнего подопечного начали пичкать его химией, когда он был малышом. Мальчик не знает жизни без меня, или Риты, или Декса[32], или еще кого-то из моих собратьев по служению. Каковы шансы на то, что через двадцать лет он не превратится в такого же бомжа?
И почему это меня заботит?
Да, заботиться — моя обязанность, но только до тех пор, пока меня нанимают на работу. Это сделка.
В точности как между мной и Айви.
Вернее, как должно бы быть между мной и ею.
Айви, положим, тоже не невинная овечка, но… она-то не знает, что мною двигают скрытые мотивы.
— Что тебя беспокоит, Аддисон? — интересуется Рита. — Выкладывай. Не сиди как пень, накручивая себя.
Я мог бы отговориться, как обычно. Что меня достали Иней со Снежком. Что Крис — неблагодарная, бессердечная скотина. Но Рите известны мои терки с нашей восходящей линией. А вот про Айви она ничего не знает. И в мгновение слабости я открываюсь ей.
— Есть одна девушка, — говорю я Рите, — меня подрядили помочь ей закончить старшую школу…
— Продолжай, я слушаю, — подбадривает Рита, мастер многозадачности. Ее глаза не отрываются от игровой площадки, пальцы не пропускают ни единой петли, а уши внимательно слушают меня.
— Она… не могла заснуть ночью и прибегла к помощи Ала.
Рита замирает при упоминании этого имени.
— Фу, он такой пакостник! Я выдерживаю его только в малых дозах, но он же не знает меры! И вечно торчит поблизости, лезет на глаза. — Ее передергивает. — Что ж, если у тебя затруднения с Алом, скажи ему об этом прямо. Он понимает только разговор без обиняков.
— Проблема не в Але.
— А в чем тогда?
Я вздыхаю.
— Эта девушка… Она начинает злоупотреблять нашими отношениями. — Но тут я вынужден поправить себя самого, потому что, если я настроен на честный разговор, то надо и вправду быть честным. — То есть это я… подбил ее на злоупотребление. Она на пути к тому, чтобы стать моей парой на Празднике.
Рита поворачивается и впивается в меня своим ужасным осуждающим взглядом:
— Так ты, значит, тащишь свою подопечную на Праздник? Только затем, чтобы сдать ее братцам Коко или Крису?
— Нет! Не в этом дело. Она идет по классической дорожке саморазрушения, но я не планирую никому ее «сдавать». Я иду ва-банк. Я сделаю для нее всё! Доведу до самого конца.
— Для
После некоторого раздумья Рита качает головой: