Нил Шустерман – Разобранные (страница 24)
– Вам действительно нужен этот ребенок? – спрашивает он.
– Она хочет взять его, – говорит Риса. – Этого достаточно.
– Но он вам нужен?
– А тебе он был нужен?
Коннор не знает, что ответить на это. Риса знает, что мальчику ребенок был не нужен, но, поняв, какая жалкая участь его ждет в доме, на крыльце которого он лежал, он захотел взять его себе. Точно так же и Ханна хочет забрать девочку в момент, когда будущее ее неопределенно.
– Ладно, хорошо, – сдается Коннор, делая шаг в сторону грузовичка.
– Мы будем любить ее, как родную, – говорит Ханна.
Передав ребенка учительнице, Риса испытывает громадное облегчение, но вместе с ним приходит и ощущение пустоты. Чувство потери не такое сильное, чтобы разрыдаться, оно похоже, скорее, на фантомную боль в отсутствующих конечностях, которую испытывают калеки. Так бывает до операции, пока у человека не появилась вновь обретенная рука или нога.
– Береги себя, – говорит Соня, неловко обнимая девочку. – Тебе предстоит пройти долгий путь, но ты справишься, я знаю.
– А куда мы едем? – спрашивает Риса. Соня, по обыкновению, делает вид, что не слышала вопроса.
– Хей, у меня мало времени, – говорит водитель. Риса прощается с Соней, кивает Ханне и идет вслед за Коннором, ожидающим ее у борта грузовика. Заметив ее исчезновение, малышка начинает плакать, но Риса не оглядывается.
Забравшись в кузов, Риса с удивлением обнаруживает, что они не одни – на нее устремляются взгляды не менее десятка пар недоверчивых и испуганных глаз. Роланд по-прежнему крупнее всех, и он немедленно начинает самоутверждаться, заставляя одного из незнакомых парней подвинуться, хотя в грузовике и без того полно места.
Кузов рефрижератора представляет собой стальную, абсолютно голую внутри коробку. Мороженого в нем нет, как нет и самого блока холодильника. Тем не менее внутри прохладно и пахнет кислым молоком. Водитель закрывает двери на замок, и в кузове воцаряется гробовая тишина. Риса больше не слышит плача ребенка, хотя знает, что малышка еще не успокоилась. Ей кажется, что она слышит голос девочки даже после того, как водитель запер дверь, но это плод ее воображения.
Фургон едет по неровным улочкам. Каждый раз, когда машину трясет, ребята подлетают и бьются о железные стенки.
Риса закрывает глаза. Она сердится на себя за то, что скучает по ребенку. Девочка попала к ней, возможно, в худший момент ее жизни, была ей обузой – так почему Риса должна по ней скучать? Девочка вспоминает о том, что было до Хартландской войны, когда нежеланных детей не было – можно было просто сделать аборт. Что чувствовали тогда женщины, избавившись от плода? То же, что и она? Облегчение от того, что нежеланный ребенок не появится на свет, что не придется отвечать за маленькое существо, которое было им не нужно? Или смутно жалели о содеянном, так же, как она?
Риса думала о подобных вещах, еще когда жила в интернате и получала назначение на дежурство в детском отделении. В огромном зале стояли сотни одинаковых кроваток, и в каждой лежал ребенок, оказавшийся не нужным своим родителям. Эти малыши становились обузой для государства, которому с трудом удавалось выкормить их, не говоря уже о том, чтобы утешить и воспитать надлежащим образом.
«Нельзя изменить закон, не изменив сначала человеческую природу», – часто повторяла одна работавшая там медсестра, оглядывая тысячи плачущих младенцев. Ее звали Гретой. Всякий раз, когда Грета говорила что-то подобное, тут же рядом оказывалась другая медсестра, которая уважала новые порядки. Она отвечала Грете, что «нельзя изменить человеческую натуру, не изменив сначала закон». Грета не возражала, только укоризненно вздыхала и возвращалась к работе.
Риса никак не могла решить, что лучше – сотни или даже тысячи никому не нужных детей или операция, позволяющая избавиться от ребенка еще до рождения? Приходя на дежурство в детское отделение, Риса каждый раз приходила то к одному выводу, то к другому.
Медсестра Грета была достаточно пожилой, чтобы помнить, что было до войны, но редко рассказывала о тех днях. Большую часть времени и сил она посвящала работе, потому что на одну медсестру приходилось пятьдесят. «Ты должна правильно расставить приоритеты», – говорила она Рисе. «Люби тех, кого успеваешь, – добавляла она, – а за остальных приходится только молиться». Риса запомнила ее слова и выбрала нескольких младенцев, которым посвящала большую часть дежурства. Этим детишкам Риса сама дала имена, хотя обычно их случайно выбирал компьютер. Почему бы и нет, думала Риса, ведь ее собственное имя было необычным. «Твое имя – сокращение от сонриса, – сказал ей однажды мальчик-латиноамериканец. – Это значит “улыбка”». Риса не знала, есть ли в ней испанская кровь, но ей нравилось так думать. По крайней мере, эта версия хоть как-то объясняла происхождение ее имени.
– О чем думаешь? – спрашивает Коннор, вырывая Рису из плена воспоминаний и возвращая к зыбкой, как сон, реальности.
– Не твое дело, – отвечает Риса.
Коннор на нее не смотрит. Такое впечатление, что его вниманием всецело завладело большое пятно ржавчины на стене фургона.
– Ты не жалеешь о том, что оставила ребенка? – спрашивает Коннор.
– Конечно, нет, – отвечает Риса с оттенком негодования в голосе, словно сам вопрос ее слегка задел.
– У Ханны ей будет хорошо, – говорит Коннор. – Лучше, чем у нас, и уж точно лучше, чем у той коровы, которой подкинули малышку.
– Я знаю, что облажался, когда побежал к крыльцу, – помедлив, продолжает Коннор, – но для нас все кончилось хорошо, и ребенок попал в надежные руки, верно?
– Не облажайся так еще раз, – говорит Риса и замолкает, не желая продолжать разговор.
Роланд, успевший перебраться в начало кузова, к окошку, через которое видно кабину грузовичка, спрашивает водителя:
– Куда мы едем?
– Ты у меня не спрашивай, – отвечает мужчина. – Мне дают адрес, и я туда еду. Мне платят не за то, чтобы я отвечал на вопросы.
– Да, это точно, – говорит парень, уже сидевший в кузове, когда грузовик стоял у магазина Сони. – Нас уже давно возят туда-сюда. Из одного укрытия в другое. Там несколько дней, потом еще где-то. И все ближе к месту назначения.
– Может, хоть ты скажешь, куда мы едем?
Парень оглядывается, надеясь, что кто-нибудь из товарищей возьмется ответить за него, но никто ему на помощь не приходит.
– Ну, это только слухи, – говорит он наконец, – но я слышал, что место нашего назначения называется Кладбищем.
Никто не комментирует сказанное. В наступившей тишине слышно только, как жалобно дребезжат металлические сочленения кузова.
Кладбище. От этого слова кровь стынет в жилах, и Рисе, успевшей уже основательно замерзнуть на железном полу, становится еще холоднее. Хотя она подтянула колени к груди и обхватила их руками, ей все равно холодно. Коннор, вероятно, услышав, как она стучит зубами, обнимает ее за плечи.
– Мне тоже холодно, – говорит он. – Давай погреемся?
Поначалу Риса испытывает желание немедленно сбросить руку Коннора, но, когда это проходит, она с удивлением обнаруживает, что ей хочется прижаться к нему как можно теснее. Так она и делает. Положив голову на грудь мальчика, Риса затихает, слушая, как бьется его сердце.
Часть третья. Транзит
УКРАИНА. РОДИЛЬНЫЙ ДОМ № 6. 2000 ГОД
Репортаж Мэтью Хилла, корреспондента Би-би-си, специализирующегося в области здравоохранения.
ВВС NEWS: сайт BBC.com
http://news.bbc.co.uk/go/pr/fr/-/2/hi/europe/6171083.stm
Опубликовано: 2006/12/12 09:34:50 по лондонскому времени. ® ВВС ММVI
21. Лев
– Никто не скажет тебе, чего хочешь ты сам, – говорит Льву его новый товарищ. – Придется самому разбираться.
Мальчики идут вдоль железной дороги, проложенной по равнине, поросшей густым кустарником.
– Если ты хочешь податься в бега вместо того, чтобы отправиться на разборку, это твое дело, и никто не имеет права сказать, что ты делаешь что-то плохое, хоть ты и нарушаешь закон. Если бы это был грех, у тебя бы просто не возникло желания бежать, Господь не позволил бы. Ты меня слушаешь, Фрай? Господь мудр и делится с нами своей мудростью. А мудрость – это такая штука, что ты можешь ее закопать в землю и оставить. А потом, когда тебе понадобится успокоение, ты можешь вернуться и вырыть ее. Успокоение – это то же самое, что утешение, кстати.