Нил Шустерман – Разобранные (страница 19)

Коннор ухмыляется.

– Я действую инстинктивно, а ты обдуманно. У нас получилась отличная команда.

– Да уж. Правда, без Льва мы не так эффективны.

Услышав имя мальчика, Коннор чувствует новый приступ гнева. Потирая руку, он понимает, что она еще не зажила в том месте, где в нее впился зубами Лев, но это сущие пустяки по сравнению с тем, что он сделал сегодня.

– Ладно, давай забудем его. С ним покончено. Мы сбежали, так что его слова не имеют значения. Теперь его отправят на разборку, как он и хотел, а значит, мы его больше не увидим.

И все-таки Коннор испытывает жалость. Он рискнул жизнью, чтобы спасти Льва, сделал, что мог, но успеха не добился. Если бы я обладал даром убеждения, думает мальчик, сказал бы ему что-то такое, что переубедило бы Льва. Впрочем, что бы я мог ему сказать? Лев знал, что его принесут в жертву, с самого рождения. Нельзя изменить последствия тринадцатилетней промывки мозгов за два дня. Антикварный магазин старый, деревянная входная дверь вся в белых чешуйках краски. Нажав на ручку, Коннор открывает дверь, и помещение оглашается мелодичным звоном колокольчиков. Аналоговая защита от непрошенных гостей.

Покупатель в магазине только один: мрачный пожилой джентльмен в твидовом пальто. Он смотрит на вошедших без особого интереса, но с легким раздражением, – вероятно, его беспокоит плач ребенка. Поэтому он уходит в дальний угол помещения, заставленного всевозможным старьем. В магазине можно найти предметы из всех эпох американской истории. На старинном кухонном столе с хромированными краями разложена целая экспозиция плееров iPod и других миниатюрных коробочек времен дедушки. На экране антикварного плазменного телевизора разворачивается действие какого-то допотопного фантастического фильма. Судя по всему, речь идет о техногенном будущем, которое так и не наступило: седовласые сумрачные гении и летающие машины остались фантастикой.

– Что вас интересует? – спрашивает выходящая из-за кассового аппарата пожилая женщина, скрюченная, как знак вопроса. В руках у нее палка, хотя не похоже, чтобы она в ней нуждалась.

Риса качает ребенка, безуспешно стараясь утихомирить его.

– Мы ищем Соню.

– Вы ее нашли. Что вам нужно?

– Нам нужна… ну… как бы это сказать… помощь, – объясняет Риса.

– Да, – подтверждает Коннор, – один человек сказал нам обратиться к вам.

Старушка смотрит на них с подозрением.

– Это как-то связано с сегодняшним происшествием в школе? Вы Клапперы?

– Вы считаете, мы похожи на Клапперов? – спрашивает Коннор.

Пожилая дама смотрит на него, недоверчиво прищурившись.

– А кто их знает, как они выглядят.

Коннор смотрит старушке прямо в глаза и щурится так же, как она. Сжав кулак, он изо всех сил ударяет им в стену, так сильно, что на костяшках пальцев появляются ссадины, а небольшая акварель с фруктами, висевшая на гвозде, падает. Коннор ловит ее на лету и кладет на стойку.

– Видите? – спрашивает он. – Моя кровь не взрывается. Если бы я был Клаппером, здесь все бы взлетело на воздух.

Пожилая дама негодующе смотрит на Коннора, но он, хоть и с трудом, выдерживает взгляд. Глаза у старушки усталые, но в глубине по-прежнему прячется неукротимая воля…

– Видишь горб? – спрашивает Соня. – Я его заработала, рискуя жизнью ради людей вроде тебя.

Коннор продолжает смотреть пожилой даме прямо в глаза.

– Что ж, значит, мы ошиблись адресом, – говорит он, бросая взгляд на Рису. – Пошли отсюда.

Он разворачивается, чтобы уйти, но в этот момент старушка ловко и больно охаживает его палкой по голеням.

– Не торопись, – говорит она. – Ханна звонила мне, так что я знала, что вы придете.

Риса, продолжая качать безутешную малышку, не выдерживает и испускает радостный вздох:

– А сразу вы нам об этом не могли сказать?

– Тогда мне было бы не так весело.

К этому моменту посетитель с кислой физиономией успел уже обойти весь торговый зал, перебирая и трогая представленные в нем предметы с видом человека, испытывающего отвращение ко всему, что есть в магазине, и вернулся к стойке.

– Во втором зале у меня имеются великолепные старинные игрушки, – говорит Соня, бросая на пожилого господина осторожный взгляд. – Прошу вас, пройдите туда, я скоро к вам присоединюсь и все покажу. И бога ради, – добавляет она уже шепотом, обращаясь к Рисе, – накорми этого несчастного ребенка!

Вход во второй зал скрывается за дверью, задрапированной чем-то вроде старинной душевой занавески. Если в первом зале еще как-то можно перемещаться, то во втором вещей столько, что пройти практически невозможно. Чего там только нет: сломанные рамы для картин, ржавые птичьи клетки и прочее барахло, не признанное хозяйкой пригодным для продажи. Мусор с помойки.

– Думаешь, старушка нам поможет? – спрашивает Коннор. – Да она, похоже, и со своими делами справиться не в состоянии!

– Ханна сказала, что поможет. Я ей верю.

– Как человек, выросший в интернате, еще может доверять людям?

Риса сердито смотрит на Коннора и протягивает ему ребенка.

– Подержи-ка, – говорит она, осторожно передавая. Впервые она доверила ребенка Коннору. Взяв девочку, он обнаруживает, что она гораздо легче, чем ему казалось. Странно, что такое громкое существо – и почти ничего не весит. Малышка продолжает плакать, но уже не так отчаянно, – видимо, устала.

Теперь их с ребенком ничего не связывает. Рано утром его можно снова подкинуть кому-нибудь… Подумав об этом, Коннор ежится, ему неприятно. Казалось бы, они ничего не обязаны делать для малышки. Она оказалась у них по его глупости, они не ее родители. Коннору рано иметь детей, но мысль о том, что ребенка нужно отдать людям, которым малышка нужна еще меньше, чем ему, приводит его в бешенство. Усталость и грусть смешиваются и превращаются в ярость. Когда такое случалось с Коннором дома, он всегда попадал в неприятности: переставал адекватно воспринимать окружающих, бросался на людей, дрался, обзывал учителей, дрался или нарочно выезжал на скейтборде на оживленный перекресток.

– Почему ты все время пытаешься покалечиться? – спросил его однажды отец, рассерженный очередной выходкой.

– Не знаю, – бросил в ответ Коннор, – может, меня пора на разборку отдать.

В то время шутка казалась ему смешной.

Риса открывает холодильник, в котором, как и в комнате, яблоку негде упасть. Достав пакет молока, она находит миску и ставит на край стола. Коннор с интересом наблюдает, как Риса осторожно, чтобы не расплескать, наливает молоко.

– Это же не кошка, – говорит он, – лакать не будет.

– Я знаю, что делаю, – отзывается Риса.

Пошарив по ящикам стола, девочка находит чистую ложку, забирает у мальчика малышку и присаживается на стул. Ребенка Риса держит куда искуснее, чем Коннор. Погрузив ложку в миску, она набирает в нее молоко, подносит к лицу ребенка и опрокидывает в открытый ротик. Девочка, подавившись, кашляет, но Риса быстро кладет ей в рот указательный палец, и малышка начинает сосать его с удовлетворенным видом. Через несколько секунд Риса сгибает палец, не вынимая его, зачерпывает ложкой новую порцию молока и снова выливает в ротик. На этот раз все проходит отлично – девочка, причмокивая, сосет палец и глотает молоко.

– Ух ты, круто, – говорит Коннор с восхищением.

– Мне приходилось дежурить в детском отделении интерната. Там меня кое-чему научили. Будем надеяться, что нет непереносимости лактозы.

Девочка успокаивается, и все, что случилось за день, неожиданно наваливается на них… Коннору кажется, что веки налились свинцом, но позволить себе уснуть он не может: они все еще в опасности. Наверное, они всегда будут в опасности. И он не может сейчас отпустить свой контроль. Перед глазами все плывет, а мысли устремляются куда-то вдаль. Интересно, думает он, родители продолжают меня искать, или ищут только полицейские? Он вспоминает Ариану. Как бы все сложилось, если бы она пошла с ним, как обещала? Их бы поймали в тот же вечер, вот что. У Арианы, в отличие от Рисы, опыта выживания нет. Она не так решительна, и смекалки Рисы у нее нет и в помине.

Вспомнив Ариану, Коннор чувствует, как на него накатывает волна грусти. Он скучает по ней, но не так сильно, как ожидал. Как скоро она его забудет? А другие? Это произойдет быстро. С теми, кого отдали на разборку, всегда так.

Коннор знал ребят, учившихся в его школе и исчезнувших в одночасье. За последние два года их было немало. Однажды они просто не приходили, и все. Учителя говорили, что они «уехали» или «в списках больше не значатся». Но это были лишь условные обозначения. Все знали, что за ними скрывается. Их друзья говорили, что это ужасно, и горевали, но недолго, день или два, а потом забывали. Те, кого отдали на разборку, не погибали геройски и их не оплакивали. Они исчезали, как исчезает пламя свечи между пальцев – тихо и быстро.

Наконец пожилой привередливый джентльмен ушел, и Соня присоединяется к Коннору и Рисе.

– Значит, вас хотели отдать на разборку и вам понадобилась помощь?

– Да. Может быть, немного еды, – говорит Коннор, – и место, где можно поспать хотя бы пару часов. Потом мы уйдем.

– Мы не хотим быть обузой, – присоединяется к нему Риса.

– Как бы не так! Вы создаете неприятности всем, кто попадается на пути. И не просто неприятности, а настоящие проблемы. С большой буквы «П», – возражает Соня, тыча палкой в сторону Рисы. Высказавшись, она опускает трость и продолжает говорить уже более спокойным тоном: – Впрочем, вашей вины в этом нет. Вы же не просили рожать вас, как и отдать вас на разборку.