Нил Шустерман – Разделенные (страница 30)

В напряженной тишине Кам наклоняется к микрофону и произносит:

– Вы так единодушны. Пожалуй, я могу сказать, что передо мной собранная… прошу прощения, сплоченная группа.

Отовсюду доносятся смешки. Самому Каму странно слышать собственный голос, многократно усиленный аппаратурой; в бархатистом баритоне звучит уверенность, которой его обладатель в действительности не ощущает. Прожекторы переводят на журналистов. Лед сломан, руки взлетают вверх.

– Приятно познакомиться, Камю, – говорит мужчина в костюме, знавшем лучшие дни. – Насколько я понимаю, вы сделаны из сотни разных людей. Это правда?

– Из девяноста девяти, – с усмешкой отвечает Кам. – Но еще для одного местечко всегда найдется.

Снова звучит смех, на этот раз более раскрепощенный. Кам кивает женщине с пышными волосами.

– Вы, безусловно… э-э… уникальное создание. – От женщины веет неприязнью, которую Кам ощущает как наплыв жара. – Каково сознавать, что вы были созданы, а не рождены?

– На самом деле я был рожден, только не весь одновременно, – возражает Кам. – И не создан, а воссоздан. Большая разница.

– Да, – добавляет кто-то другой. – Наверно, это нелегко – сознавать, что ты – первый в своем роде…

Подобные вопросы они проработали на репетициях, так что ответы Кам знает назубок.

– Каждый считает себя единственным и неповторимым, так что в этом отношении я мало чем отличаюсь от прочих.

– Мистер Компри, я специалист по диалектам, но мне никак не удается опознать ваш: произношение все время меняется.

На это Кам до сих пор не обращал внимания. Облекать мысли в слова уже достаточно сложно, а уж думать, как они звучат, попросту некогда.

– Наверное, манера говорить зависит от того, какая группа мозговых клеток работает в данный момент.

– Получается, способ вербального выражения – это программа, заложенная в ваш мозг изначально?

Они с Робертой предвидели и этот вопрос.

– Если бы я был компьютером, можно было бы говорить о программе. Но я не компьютер. Я на сто процентов состою из органики. Я – человек. В ответ на ваш вопрос могу лишь сказать, что одни мои навыки содержатся в исходном материале, другие приобретены совсем недавно, так что я буду продолжать развиваться, как любое человеческое существо.

– Но вы не человек! – выкрикивает кто-то из заднего ряда. – Вы, может, и сделаны из людей, но не больше человек, чем футбольный мяч – свинья, из кожи которой его сшили!

Что-то в этом утверждении, вернее, обвинении, задевает Кама. Бесцеремонные слова вызывают эмоции, к которым он не готов.

– Бык на арене, красный туман! – выпаливает Кам. Слова вырываются изо рта прежде, чем он успевает пропустить их сквозь свой языковой центр. Он прокашливается и находит нужные выражения: – Вы пытаетесь спровоцировать меня. Возможно, вы и прячете кинжал под складками своего плаща, но смотрите, как бы кровь не пустили вам самому!

– Это угроза?

– Не знаю. А то, что вы сказали, – оскорбление?

Толпа гудит. Репортеры довольны: запахло жареным. Роберта бросает на Кама предупреждающий взгляд, но в юноше вдруг взрывается бешенство десятков составляющих его разобранных. Оно требует выхода. Он должен его озвучить!

– Кто-нибудь еще считает меня недочеловеком?

Он с вызовом смотрит на собравшихся в комнате журналистов и видит, как начинают подниматься руки. К женщине с пышными волосами и критикану из заднего ряда присоединяются другие. Целый лес рук. Неужели репортеры вправду так думают? Или только размахивают красными плащами, словно матадоры перед быком?

– Моне! Сёра! – вскрикивает Кам. – Если приблизиться к их полотнам вплотную, видишь только беспорядочные цветовые пятна. Цельную картину можно разглядеть лишь на расстоянии, и тогда понимаешь: перед тобой шедевр!

Оператор за кулисами подает на дисплеи картину Моне, но вместо того, чтобы проиллюстрировать метафору Кама, она придает ей двусмысленность.

– Вы слишком узколобы! – заканчивает Кам. – Вы не желаете отойти на расстояние!

– Да ты, парень, шедевром себя возомнил! – кричит кто-то.

– Кто это сказал? – Кам оглядывает гостиную. Никто не сознается. – Я действительно состою из маленьких шедевров, и это великолепно!

К нему приближается Роберта и пытается оттеснить от микрофона, но он отталкивает ее.

– Нет! – восклицает он. – Они хотят услышать правду? Я скажу им правду!

И тогда собравшиеся начинают обстрел. Вопросы летят, словно пули:

– Признайтесь, вас заставили сказать все это?

– Какова истинная причина того, что вас создали?

– Вы знаете их имена?

– Вам снятся их сны?

– Вы помните, как их разбирали?

– Если вас сделали из нежеланных детей, с чего вы взяли, что вы лучше их?

Вопросы сыплются градом, и Каму кажется, голова сейчас расколется под их напором. На который отвечать первым? Он в состоянии ответить хоть на один из них?

– Какими законными правами должно, по вашему мнению, обладать собранное существо?

– Вы способны к размножению?

– Вопрос в другом: стоит ли ему размножаться?

– А он вообще живой?

Кам не может выровнять дыхание, не может оседлать несущиеся галопом мысли. Перед глазами туман. Звуки сливаются в бессмысленную какофонию; он не в состоянии охватить общую картину и видит лишь ее части. Лица. Микрофон. Роберта обхватывает руками его голову, пытается привести в чувство, заставляет смотреть на нее, но Кам по-прежнему трясется.

– Красный свет! Тормоз! Кирпичная стена! Положить карандаши! – Он глубоко, с дрожью, вдыхает. – Останови это! – молит он Роберту. Она должна ему помочь… она же всемогуща…

– Похоже, гайки не докрутили, когда собирали его, – говорит кто-то. Раздается взрыв хохота.

Кам опять хватается за микрофон, приникает к нему и вопит. Звук раздается пронзительный, искаженный.

– Я не просто сумма частей, из которых меня собрали!

– Я больше, чем эти части!

– Я больше…

– Я…

– Я…

И тут один из голосов, перекрывая другие, спрашивает просто, спокойно:

– А что, если никакого «тебя» вообще нет?

– …

– На сегодня все! – кричит Роберта галдящей публике. – Спасибо за внимание.

Он плачет и плачет, не в силах остановиться. Он не знает, где он, куда привела его Роберта. Он нигде. В мире никого больше нет, кроме их двоих.

– Тш-ш-ш! – успокаивает Роберта, баюкая его в своих объятиях. – Все хорошо. Все образуется.

Но его невозможно успокоить. Пусть эти злые лица сотрутся из памяти! Пусть Роберта их сотрет! Пусть заменит случайными мыслями очередного случайного разобранного! Пожалуйста, сотрите! Пожалуйста!

– Это лишь первый залп, – говорит Роберта. – Миру необходимо свыкнуться с мыслью о твоем существовании. Следующая пресс-конференция пройдет спокойнее.

Следующая? Следующей ему вообще не пережить!

– Последний вагон! – воет Кам. – Закрытая книга! Заключительные титры!

– Нет, – возражает Роберта, прижимая его к себе еще крепче. – Это не конец, это только начало, и тебе, я уверена, любые трудности по плечу. Ты чересчур чувствителен: кожа у тебя слишком тонкая.

– Так пересадите мне потолще!