Нил Сэмворт – Глазами надзирателя. Внутри самой суровой тюрьмы мира (страница 6)

– Послушай, Микки, – сказал я. – Мы тебя сейчас выпустим, так что давай без шуток, а?

Мы отодвинули засов, и он с важным видом вышел, подошел прямо к одной из офицерш и приобнял ее.

– Как ты, милая? – спросил он. – Хочешь пропустить по стаканчику, когда я выйду?

Он ни на кого не нападал и никого не оскорблял, но это все равно было неуместно, и девушка попыталась оттолкнуть его. Остальные замерли, не до конца понимая, что делать в такой ситуации.

– Давай, Микки, – сказал я, – иди в душ.

Мы говорили с ним довольно ласково – «милый», «дорогой», – но в конце концов его туда загнали.

Поскольку заключенные в этом крыле опасны, занавеска для душа закрывает только половину тела. Нужно видеть их, чтобы говорить с ними и вовремя понять, если они что-то задумали. Дежурная совершила классическую ошибку.

– За что тебя посадили? – спросила она.

Никогда не стоит спрашивать заключенного об этом, если только не заполняешь бумаги.

– Я отрубил руку одному старику, – сказал он.

– Что ты сделал?

– Я отрезал руку какому-то старикану, милая.

– Выходит, ты просто отвратительный?

Кеннеди посмотрел на меня.

– Мистер С., – спросил он, – что значит «отвратительный»?

– Что ты ужасный ублюдок, Микки, – сказал я, и он взорвался.

Он выскочил из душа, совершенно голый, и двинулся на нее. В конце концов я удержал его, но два человека получили небольшие травмы.

Этого парня трудно было уложить на пол, особенно когда он был скользким и мокрым, а его пенис болтался туда-сюда. Мысль об этом забавляет меня сейчас, но было совсем не смешно тогда, тем более что девица, которая оскорбила его, быстро свалила, не нажав на кнопку тревоги – в начале любого происшествия нужно сделать это, чтобы другие сотрудники знали, что что-то случилось, и к вам поспешила подмога. Вместо нее это сделала одна из офицерш. Прибыли новые сотрудники, и парень вернулся за решетку.

Он плохо себя вел уже две недели. Чего он хотел этим добиться?

Вернуться в тюрьму «Ливерпуль», но мы знали, что этого не произойдет. Ни одна тюрьма не станет забирать плохих мальчиков из изолятора, если этого можно не делать. «У нас тут Майкл Кеннеди отказывается от личной гигиены, напал на персонал…» – он никуда отсюда не денется, не так ли? Вы бы рады избавиться от него, но таких преступников никогда не переводят.

Поведение этого придурка стало хуже после того случая в душе. Однажды я поспешил на вызов – у всех в камерах есть кнопки вызова на крайний случай (понятное дело, не для вызова горничной). Сигнал поступил не от Кеннеди, но, проходя мимо его камеры, я почувствовал запах дыма. Я заглянул внутрь и увидел, что там бушевал огонь.

Пламя было невысоким, но пол уже казался оранжевым. Под ложечкой засосало от страха, я прокричал предупреждение и достал шланг. Дверь была раскалена докрасна, от нее шел пар. Взломав засов, я лег на пол и несколько минут обдавал камеру водой. Кеннеди тоже лежал на полу, его торс тлел. Дым был едким и, кажется, заполнил все. Люди кашляли и задыхались. Кто-то помог мне вытащить преступника в коридор, где, не обращая внимания на сильные ожоги, мы перевернули Майкла, и я начал делать искусственное дыхание, сердечно-легочную реанимацию.

Когда я начал нажимать ему на грудную клетку, изо рта у него повалил дым – вот что я запомнил ярче всего. Дым вырывался из глотки, и я не мог не вдохнуть его тоже. Но я продолжал откачивать его, пока не прибежали медсестры и не воткнули ему в горло трубку. Как только скорая увезла его, кто-то приготовил нам чай. Я все еще кашлял, меня тошнило. Один офицер побелел, чувствуя тошноту, и начальник тюрьмы отпустил его передохнуть. Справедливо. Как Кеннеди устроил все это? Кто знает. Тогда зэки могли курить в своих камерах, но прикуривали для них сигареты мы, потому что зажигалок им иметь не разрешалось.

Некоторые коллеги потом спрашивали меня: зачем я вообще спас этот кусок дерьма? Ну, думаю, его смерть точно не лишила бы меня сна. Кеннеди был жалким подобием человека. Но в то же время я такой, какой есть. Мое сердце подсказывало мне вытащить его и сделать искусственное дыхание, так я и поступил. Мне стало жаль парня, который был покалечен в душе́. Как я выясню в последующие годы, такая работа порой может делать сострадательнее даже самых суровых тюремных офицеров.

Как-то раз у нас в изоляторе случилась целая серия пожаров в камерах, и один из них устроил Патрик Дюрр, парень из Рочдейла. Обычным делом было, что заключенные намеренно клали свои пожитки под кровать, собираясь устроить что-то в камере, потому что так меньше шансов их повредить. Собственность для них важна, потому что требуется время, чтобы накопить ее. Мы упаковали и пометили все его вещи – это стандартная практика после пожара в камере, а затем избавились от них, так как они были испорчены. После чего он подал иск, обвинив нас в том, что мы выбрасываем приличные тряпки. Дело было передано омбудсмену[10], привлекли адвоката, и мы оказались должны заплатить Патрику за его барахло. Это было даже смешно, ведь он сам все и устроил.

Еще одной звездой изолятора стал Гарри Хэммонд, известный в «Манчестере» парень. Алкоголик и наркоман, он был одним из тех заключенных, кого я находил очаровательными, у него было много действительно интересных историй. В то время я был его личным офицером – каждый из нас получал по горстке камер, и их обитатели могли говорить с нами о своих проблемах. У Гарри действительно были проблемы. Над ним надругались в детском доме. Однажды к нему пришел адвокат, который пытался получить компенсацию для воспитанников этого учреждения, но Гарри ничего не хотел. Ему не нужны были деньги, хотя этот адвокат говорил о тысячах фунтов.

– Я наркоман, алкаш… Это разрушило мою жизнь, и я не хочу вспоминать об этом.

Сорокалетний, покрытый шрамами, не раз избитый до полусмерти, всю жизнь просидевший в тюрьме, он был парнем, которому не для чего жить.

Мне сказали, что однажды он пытался отрезать себе лицо ножом. Он признался в этом. Это было не самоповреждение, а отчаяние.

Впрочем, несмотря на то, он не был бы доволен тем, как все вышло у него в жизни, но смирился бы с этим.

В то утро в изоляторе дежурил старший офицер, который любил драться и дубасить всех подряд, только ради этого он и пошел работать в тюрьму. Моя утренняя работа состояла в том, чтобы обходить камеры, подсчитывая зэков и собирая запросы.

Когда я добрался до Гарри, он сказал: «Ну что, мистер С.? Можно мне сегодня сделать зарядку?» Я сказал ему, что да. Он имел право провести час во дворе – в его просьбе не было ничего особенного. Я весь день дежурил, так что позаботился бы об этом – ну, типа, обещал ему, что все будет нормально.

У нас был блокнот, где мы записывали всякие бытовые штуки: хотели ли заключенные принять душ, позвонить по телефону, сделать зарядку…

В общем-то, это и все, что им было разрешено. В изоляторе тех, кто был за что-то наказан, запирали на 23 часа – довольно много. Затем вывешивали расписание на всеобщее обозрение в офисе, примерно одно и то же каждый день. Тюремные надзиратели – люди привычки, как и заключенные, и важно создавать и поддерживать систему. Еще по нашим правилам нельзя было выпускать сразу двух заключенных. Не должно быть никакого общения. Большинство парней в изоляторе чертовски опасны, поэтому их нужно было держать отдельно.

Когда я вернулся после выполнения нескольких других своих обязанностей, то увидел, что старший офицер вычеркнул имя Гарри из списка, и мы немного поссорились из-за этого. Золотое правило: никогда не нарушай обещания, данного заключенному. Права и привилегии важны для поддержания мира, особенно в изоляторе, где люди на самом деле могут сходить с ума. Тем не менее старший офицер был начальником, так что у меня не было другого выбора, кроме как подчиниться. Похоже, Гарри сегодня не повезло.

Я замечал, что люди приходят на службу в тюрьму по самым разным причинам. Некоторые, как, например, я, просто рассчитывают на надежную работу.

Другие искренне верят, что могут что-то изменить, во всяком случае, поначалу. Тюрьмы обычно губят таких идеалистов. И я осмелюсь сказать, что некоторые приходят сюда, чтобы упиваться властью, и это как раз относилось к тому старшему офицерцу, ну или, возможно, служба сделала его таким, не знаю. Тем не менее большинство тюремных офицеров, по крайней мере, стараются быть порядочными людьми, что делает паршивых овец еще более паршивыми.

У нас в изоляторе был молодой офицер, бывший солдат-пехотинец, приличный вроде бы парень, но, как и многие тюремщики, он был «хамелеоном»: перенимал характер общения и отношение тех, с кем работал. Этот парнишка пристрастился обламывать заключенных, а это рискованно, особенно если у них серьезные расстройства личности. Изолятор – не просто тюремный блок. Гарри стоял на своем, желая выйти, поэтому этот герой ушел поговорить с ним и вернулся, выпятив грудь, как Фоггорн Леггорн[11].

– Этот хрен все еще хочет размяться. Я сказал ему, что этого не будет.

Я посмотрел на старшего офицера и сказал, что это ненормально. Тот только пожал плечами. Гарри снова нажал на кнопку вызова, офицер сходил к нему и, вернувшись, объявил:

– Придурок говорит, что подожжет камеру.

Я оторвался от бумаг.