Нил Сэмворт – Глазами надзирателя. Внутри самой суровой тюрьмы мира (страница 45)

Я был с Бумагомарателем и Никки, когда произошло вот что.

– Сэмикинс, – сказала старшая медсестра, – у нас парень в закрытой камере. Его поставили на протокол ОУЗКР и послали к нам сразу с приемки. Проверишь его биографию?

Я не всегда так делал, когда работал в других частях тюрьмы. Чаще всего это не имело никакого значения. В медицинском отделении, однако, были медсестры и уязвимые заключенные, так что стоило знать, если новички были насильниками, расистами или террористами. Я заглянул в компьютер и первым делом увидел, что зэк провел в изоляторе в ливерпульской тюрьме целых шесть лет. Этого было достаточно. За что бы там его ни приговорили – он был либо по уши в дерьме, либо особо опасен. Вскоре после прибытия к нам он нажал на кнопку вызова и попросил разрешения воспользоваться телефоном. Было утро, еще никого не отперли, поэтому я выпустил его. Ошибка номер один.

Он вышел и сразу же направился ко мне. Этот парень не был большим, но он был здоров и молод – лет 25. Он посмотрел мне прямо в глаза. Сейчас начнется петушиный бой, подумал я. Нельзя лажать.

– Сейчас же отведи меня в изолятор.

Ему не понравилось новое жилье.

– Ты не пойдешь в изолятор, парень, – сказал я. – Ты теперь в медицинском отделении. Когда медсестры скажут, что ты можешь уйти, тогда и уйдешь.

– Верните меня обратно в изолятор, – сказал он снова, уже угрожающим тоном, сжав кулаки.

Адреналин подскочил, колени задрожали. К. К. сняла очки и отложила их в сторону. Я толкнул парня обратно в камеру, и внезапно началось сдерживание. К этому времени мне исполнилось пятьдесят, Никки было уже сорок пять, а Бумагомарателю – шестьдесят, и телосложение у него было так себе, маленький и пузатый – совсем не Конор Макгрегор[45].

Никки, как всегда, тоже ринулась в бой. Мне потребовался весь мой вес, чтобы уложить этого парня на пол, где мы в итоге оказались все вчетвером. Я вцепился ему в шею – не по учебнику, но это ненадолго помогло, пока он не стряхнул меня, извиваясь как угорь. Через полторы минуты прибыло подкрепление, и снова попытались прижать его к полу, ничего больше. Через минуту нам это удалось, но он продолжал бороться.

– Ах ты, жирный йоркширский придурок! – сказал он, огрызаясь. – Ты жрал слишком много гребаных пирогов.

Теперь он вернется в изолятор, этот придурок. Его желание исполнилось. Перевести его было нелегко: он сопротивлялся всю дорогу.

– Тебе нужно больше кардиотренировок, жирный ублюдок.

– Послушай, парень, – сказал я, – это не я тут пыхчу.

Как только мы передали его в изолятор, все изменилось. Он стал уступчивым и покладистым. Он был именно там, где хотел. И это был не больничный блок.

Когда мы вернулись в кабинет, Бумагомаратель был бледным как полотно. Он только что сцепился с парнем почти в три раза моложе и заслужил отдых. Никки плакала – ей тоже досталось. Но она была расстроена еще и потому, что нам даже не удалось его запереть: мы едва сдержали его.

– Я уже не та, да? – спросила она.

Для тюремного персонала такие физические нагрузки не являются чем-то необычным. Я уверен – станет еще веселее, когда мы приблизимся к шестидесяти восьми годам!

В течение следующих недель у меня выдалась пара смен в изоляторе, и как-то раз, наблюдая за прогулочным двором, увидел Угря, а он увидел меня. Думаете, он опять назвал меня жирным йоркширским придурком? Нет, не назвал.

– Все в порядке, мистер С.? – Теперь он знал мое имя.

– Да, все хорошо, а ты как?

– Хорошо.

– Хорошо.

– Без обид?

– Без обид. Что делаешь?

– Я на своем месте. Гуляю час. Я в ударе.

И он действительно был в ударе. Отжимания, прыжки… Он делал упражнения без остановки.

– Вам нужно больше заниматься, мистер С., – рассмеялся он.

– Посмотрим, что ты скажешь, когда доживешь до моего возраста, – сказал я ему.

Угорь довольно долго пробыл в тюрьме «Манчестер», и я видел его снова по крайней мере дюжину раз. Он всегда старался говорить со мной, а я – с ним. Вот какими обычно бывают заключенные. Не все они задиры, многие не держат зла. Мы немного повздорили, а потом двинулись дальше: динамическая безопасность и все такое.

Никки пострадала в другой раз, когда у нас был заключенный, который не хотел лечиться. Все из-за запрета на курение.

Медицинское отделение финансировалось трестом NHS и подчинялось его правилам, а в больницах, конечно, запретили курить уже давно. Больничным пациентам разрешается курить, только если они выйдут из главного здания, а в тюрьме этого сделать нельзя. В других частях тюрьмы был знакомый табачный аромат, но не в нашем отделении – во всяком случае, после 2011 года. Именно тогда NHS начала настаивать, чтобы мы последовали их примеру. Даже персонал может получить выговор за курение в медицинском отделении. Я никогда не курил, поэтому не возражал – наше отделение было небольшим, а запах был достаточно противным. Еще одним плюсом было то, что заключенные, которые мечтали вырваться отсюда, думая, что где-то еще им будет получше, вдруг меняли свое мнение, если у них не было своих счетов с нами.

Но должен сказать, что если к нам поступали курильщики с психическими заболеваниями – было не очень здорово. Отнимать у них курево было жестоко, ведь они были очень зависимы от него.

Это все, ради чего некоторые из них жили. Мы проверяли их вещи, обыскивали и забирали зажигалку и табак на хранение. Им предлагали пластыри или консультации, но в основном они не соглашались на это. Это вызывало реальные проблемы. У нас было всегда много ограничений и много проблем – по крайней мере, в медицинском отделении.

Затем, 1 сентября 2017 года, служба ввела пробный запрет на курение вообще во всех тюрьмах строгого режима долгосрочного содержания в Англии и Уэльсе, и все остальные части тюрьмы последовали нашему примеру. Вскоре после этого вспыхнули беспорядки в Бирмингеме, где заключенные скандировали «Мы – хотим – курить!», прежде чем туда были направлены команды «Торнадо». Это было после массовых беспорядков там в декабре за год до этого.

Но давайте предположим, что в конце концов этот всеобщий запрет на курение будет принят без таких проблем. Это не остановит людей. Около 80 % заключенных курят. Все, что сделает этот запрет, – это создаст новую тюремную экономику. Табак дешев по сравнению с героином. Зажигалки и спички тоже начнут проноситься контрабандой в жопе. Родится новый черный рынок. Слабые будут избиты за что-то другое, и появится порода табачных баронов. Схема уже отработана. Если вы берете взаймы, такса двойная: я даю вам взаймы пол-унции и хочу унцию взамен. Зэки уже зарабатывают деньги, а дальше будет только хуже, еще больше проблем для персонала.

На самом деле это уже происходит. На днях, гуляя с собакой, я столкнулся с Мэнни. Недавно освободившийся, он сказал мне, что табачные бароны уже на подъеме. Более того, в тюрьмах теперь разрешено использовать вейпы, чтобы было легче отвыкнуть от сигарет. Но заключенные вынимают батарею и используют такие устройства как бонги, почти в открытую пыхтя травкой.

Но вернемся в медицинское отделение. Заключенный поступил к нам поздно вечером – начал буянить, пытался ударить сотрудника и все такое, в итоге дело дошло до сдерживания. 185 см ростом, курчавые черные волосы, худой, как грабли, и неряшливый, как черт: вся тюрьма ждала, когда мы запрем его на замок, чтобы все могли выйти. Он начал борзеть.

– Я не собираюсь здесь оставаться.

Мы отняли у него курево – это тоже не обрадовало парня.

– Ты здесь на ночь, в тюрьме больше некуда тебя пристроить. Завтра вернешься в крыло и хоть обкурись там.

Его это, видно, не устроило. Когда мы с Никки и К. К. пошли открывать камеру, чтобы посадить его, я отвел взгляд от зэка. Не успел я опомниться, как он сделал огромный замах. Если бы у меня были волосы на голове, они бы шелестели, как сено на ветру. Он промахнулся по мне, но ударил Никки. К счастью, не прямо в лицо, но он сбил с нее очки. Я схватил его за голову, в то время как Никки, хотя и была потрясена случившимся, продолжала храбро бороться с ним. В конце концов мы уложили его на пол, и вскоре прибыло подкрепление, чтобы отвести его обратно в изолятор, где ему разрешат курить.

Моя подруга-офицер была потрясена и снова щеголяла синяками от ударов, которые я бы с радостью принял на себя. К тому же у нее была несильная хлыстовая травма[46] шеи. Но больше всего ее, как обычно, взбесило то, что в таких ситуациях я старался отодвинуть ее в сторону.

– Я тоже служу в тюрьме, – говорила она.

– Да, ты служишь, дорогуша, но я из Йоркшира, и если кто-то здесь и дерется, так это я, а не ты.

Но я не мог не восхищаться ею. Она была гораздо храбрее, чем многие парни. Управленцы и политики постоянно используют в своих интересах таких офицеров, как Никки и Бумагомаратель. Начальство подвергает их большей опасности, чем следовало бы. Пожилые сотрудники и большинство женщин не должны попадать в такие жестокие ситуации – и у них это получалось бы, если бы офицеров было побольше. Думаю, что некоторые сочтут это эйджизмом и сексизмом, но это просто здравый смысл. За что здесь бороться? За право быть избитым до полусмерти? Удобно для бюрократов и политиков, не так ли?

Подумайте также о молодых офицерах, только начинающих карьеру в тюремной службе. Некоторые вещи, с которыми они вынуждены справляться и которые вынуждены видеть, будут преследовать их бо́льшую часть жизни.