Нил Сэмворт – Глазами надзирателя. Внутри самой суровой тюрьмы мира (страница 11)

Я хорошо помню свой первый рабочий день там – в апреле 2005 года, отчасти потому, что это было похоже на прогулку по лабиринту. Структурно Стрэнджуэйс разделен надвое. Там есть верхняя тюрьма, называемая так потому, что она находится на холме, – там я и начинал, в крыле К, и нижняя тюрьма с проходами, лестницами и воротами. У меня ушли годы, чтобы разобраться в этих лабиринтах.

В каждой из двух тюрем крылья разбегаются от круглого центра, как лепестки на цветке, высотой в четыре этажа. У каждого есть первый этаж, «единицы», и обычно три этажа сверху, известные как «двойки», «тройки» и «четверки». В нижней тюрьме расположены крылья A, B, C, D и E, каждое из которых является жилым, и крыло F с библиотекой и учебными классами. Нижняя тюрьма – довольно большое здание, эффектное и неприступное. В верхней тюрьме пять крыльев, каждое высотой в четыре этажа: G, H1, H2, I и K. По какой-то причине там нет крыла J – я не знаю почему.

После тех беспорядков кто-то из боссов решил, что кухни должны быть отделены от остального крыла, иначе зэки в следующий раз смогут окопаться там до тех пор, пока не закончатся банки с бобами.

Крыло К, куда меня распределили, было самым большим на Северо-Западе – 200 заключенных на трех этажах. И за каждым этажом наблюдали по два сотрудника. Заключенные не очень послушные ребята, не так ли?

Специфический запах ударил мне в нос, как только я вошел в здание. Тюрьма пахнет совершенно по-особенному. Не то чтобы плохо или неприятно, но такие учреждения имеют свой аромат – так же, как больницы.

Шестьсот подростковых спален пахли бы похоже, и, возможно, еще один ингредиент – общее настроение обреченности. Старое викторианское здание, Стрэнджуэйс к тому же имеет затхлый запах, и там слишком мало естественного света, чтобы как-то скрасить унылую цветовую гамму серого, темно-синего и магнолии. Еще полазив в интернете, я узнал, что архитектором тюрьмы был Альфред Уотерхаус, который также проектировал Манчестерскую ратушу. Должно быть, тюрьмой он занимался в выходной день. Форест-Бэнк был не то чтобы очень веселым, но по крайней мере новым. А единственной современной вещью в Стрэнджуэйс было освещение, делавшее все помещения похожими на один из тех унылых и мрачных подземных переходов в центре города, в которые детей просят не спускаться. Стрэнджуэйс не навевала депрессию, а была ее воплощением.

Конечно, все это не очень-то успокаивало меня тогда, а первый же человек, с которым я столкнулся, оглядел меня с ног до головы, не впечатлившись.

– Я слышал о тебе, Сэмворт. Ты просто хулиган…

После приветствия лучше не стало, отчасти потому, что моим обидчиком был старший офицер. Берти Бассетт, ростом 188 см, на добрые 20 кг тяжелее, чем я, и такой же громкий. Возможно, он был всего на год или два старше меня, и в этом случае ему, должно быть, жилось сложнее. Это был коренастый усатый парень со спокойным лицом и челюстью бульдога. У Берти была прическа как у монаха Тука из рассказов о Робине Гуде, и он уже поседел – во всяком случае, те волосы, что остались на его голове. Он был крупным мужчиной и Личностью с большой буквы. Говорить, что он был громким, было бы преуменьшением. Он говорил не так много, но орал, как армейский старший сержант на плацу. Если он думал, что я придурок, то выпячивал свою бочкообразную грудь и орал, что я придурок. Он орал на заключенных. Он орал на персонал. Он орал на всех. Я не сомневаюсь, что орал бы даже на свою бабушку. И разве мы не любили его за это?

Берти был настолько прямолинеен, насколько это вообще возможно, и мог быть довольно веселым – это все, что нужно от управленца, особенно в тюрьме. Облажайся ты, и на публике он поддержал бы тебя, а потом вызвал бы к себе в кабинет и назвал гребаным идиотом. У нас были привычные ругательства, которые тут же забывались. Если ты поможешь ему, он поможет тебе. Никто не таил обид.

Что касается этой истории с «хулиганом», мне хотелось бы думать, что, как только остальная часть персонала узнает меня, очень немногие сохранят это первоначальное впечатление. Берти скоро все поймет. Я стал Большим Сэмом – так меня называли даже офицеры заметно выше ростом. Ничто не могло поколебать мою трудовую дисциплину. Я всегда вносил свою лепту, и даже немного больше, если было нужно. Я взял за правило приходить пораньше, в половине седьмого утра. Проходил через металлоискатель, забирал ключи, выходил во двор и поднимался по главной дороге к верхней тюрьме. Этот участок – стерильная территория: как и в Форест-Бэнке, заключенных никогда туда не пускают, если только их не заковали перед этим в наручники и везут в охраняемом автомобиле. Благодаря высоким заборам и стене снаружи почти ничего не видно, пока не пройдешь мимо еще одного жуткого сооружения – медицинского отделения.

Со временем тревога отступила, но те первые дни были довольно пугающими. Во-первых, после инцидента в Форест-Бэнке, еще свежего в моей памяти, я был полон решимости произвести впечатление, а это обвинение во время обучения не очень-то помогло. А во-вторых, на меня все же давила удушающая аура этого места.

Как я уже говорил, здесь нет яркого естественного света, и мне постоянно казалось, что я попал во времена Джека Потрошителя, и это было правдой в некотором смысле, только, в отличие от всех этих бандитов и изворотливых ублюдков, я мог пойти домой и выпить чаю.

Я чувствовал, что сила авторитета здесь велика, и был заинтересован в том, чтобы не оступиться. Но некоторые не слишком об этом заботились.

Однажды офицерша, которая, как я подозревал, и начала эту «хулиганскую» заваруху, пришла в наш офис на сверхурочные. Там были только мы с Берти, и, конечно, она бросила на меня свой недовольный взгляд.

– Можешь сказать мне, кто ты? – спросил ее Берти, так как он не видел ее раньше ни на одном из наших этажей.

– Сначала скажи мне, кто ты, – ответила она.

Это было ее ошибкой.

– Я дам тебе подсказку, – прогремел он. – Я здесь старший офицер, и я спрашиваю твое гребаное имя.

Ей пришлось ответить.

– Ладно. Ты на тройке с офицером таким-то. Тебе нужно будет найти «Индию Девять».

– А что такое «Индия Девять»?

– Это радио. В десять часов проведешь зарядку.

Ее рука дерзко взметнулась вверх:

– Я не занимаюсь радио.

– Ты что, охренела, мать твою?

– Ты слышал. Я не занимаюсь гребаными радиоприемниками.

– Если ты не будешь заниматься гребаными радиоприемниками, – прогремел он, – я сделаю тебе дисциплинарный выговор.

Она ушла, чтобы подать жалобу, но не то чтобы Берти это как-то волновало. Вскоре эта офицерша совсем ушла, проработав двенадцать месяцев, девять из них проведя вне тюрьмы по болезни. За все время она подала двадцать пять жалоб. И даже тогда тюремная служба изо всех сил старалась удержать ее. В любой другой сфере если кто-то не может выполнять свои обязанности – его просто увольняют. В тюрьме все не так. Привлечь новых сотрудников довольно трудно, поэтому делают все возможное, чтобы удержать тех, кто есть. Тюремная служба не имеет привычки избавляться от людей.

Здесь есть другая проблема: когда у офицеров действительно случаются настоящие проблемы, они почти не получают сочувствия. Видите ли, это свойственно «крутым парням», даже если речь о женщинах. Недопустимо проявлять слабости или чувства. Тюрьма может быть очень, очень осуждающей средой. У Тюрьмы Ее Величества «Манчестер» была репутация учреждения, которое раскалывает даже самых крепких орешков – не только среди заключенных, но и среди тюремщиков. Довольно скоро, однако, я понял, что большинство моих коллег не были на самом деле жестокими. Иногда я задавался вопросом: что же заставило их выбрать эту работу? Неужели они думают, что это все равно что быть школьным учителем?

Всякий раз, когда я выходил из себя, это было как-то связано с тем, что офицеры не поддерживали своих товарищей или дерьмово себя вели.

Дело было не столько в трупах, самоубийцах и прочих ужасах, случаях, которые угрожали пробить мою внутреннюю оборону – хотя некоторые и пробивали, – а в том, как плохо обращались с людьми. Меня больше всего беспокоила бесчеловечность всего этого.

5. Тюремный роман

Когда я в 2005 году прибыл в Стрэнджуэйс, я уже был знаком с несколькими тамошними заключенными, потому что некоторые из них были когда-то в Форест-Бэнке. От места, где именно человека арестуют в графстве Большой Манчестер, зависит, в какую тюрьму он попадет. Манчестер или Солфорд – вы отправляетесь в Стрэнджуэйс, государственный сектор. Если это Болтон, или Олдхэм, или Уиган – дорога прямиком в Форест-Бэнк, частный сектор. Так что заключенные могли попадать то туда, то сюда.

Нас было пятеро новеньких, только что из учебного центра. Мы выглядели очень официально в униформе – черные брюки, белая рубашка и пронумерованные эполеты, так что, когда заключенный упоминает нас, ему не нужно говорить: «Этот лысый двухметровый придурок». MR837 – более дружелюбный вариант. В какой-то момент вся служба проголосовала за новые эполеты – как будто кому-то было не насрать, – и я получил номер MR444. Мы больше не носили кепок, но у нас был черный галстук на клипсе, который можно было выбросить летом, когда наступал период коротких рукавов[16].