Нил Гейман – Зеленый рыцарь. Легенды Зачарованного Леса (страница 46)

Все пошло не так, как я рассчитывала. Боб не поцелует меня в лучах рассветного солнца. Для него я была доступной девчонкой в залитой пивом майке, которая могла отсосать ему, потому что другие парни на нее даже не смотрят. И Новенькая Элис все видела.

Мои скорбные размышления прервала нора в земле, куда я угодила ногой и подвернула лодыжку. Вселенная словно намекала мне: «Девочка, очнись». Я села и разревелась, как дура.

Пора было возвращаться на рейв. И снова быть тем, кем всегда: слишком толстокожей, чтобы обижаться, слишком тупой, чтобы мечтать. Незаметной счастливой шестеренкой – словно черепаха, прячущая голову в панцирь. Кто, я? Что вы, я всего лишь камень.

Но площадку с факелами я найти не смогла.

Организаторы специально устроили все так, чтобы со стороны рейв трудно было заметить. В противном случае рейнджеры испортили бы нам все веселье. Но теперь я даже музыки не слышала – будто ушла куда дальше, чем думала.

Мне снова стало страшно. А страх для потерявшихся в пустыне – не самый лучший советчик. Нужно было остаться на месте и дождаться утра. Возможно, через пару часов я бы разглядела парковую дорогу. Но вместо этого я поковыляла в темноту.

Я помню, как взошло солнце. Я стояла посреди заросшей юккой равнины, словно забрела в забытый всеми фруктовый сад. Здешние юкки – настоящие гиганты – ничуть не напоминали сгорбленного уродца за гаражом Малыша Майка. Каждая щеголяла короной извивистых ветвей, но ни одна не отбрасывала тень. Ветер шипел среди зеленых лиственных лезвий, но был не в силах их поколебать.

Вдалеке виднелось нагромождение скал, но я даже прикинуть не могла, сколько до них идти. Ни дорог, ни тропинок. Никаких следов человека. Я шла и шла вперед. Я не знала, что еще делать. Ящерки соскальзывали с камней, вспугнутые моей тенью. Над головой, издевательски каркая, пролетали вороны. Рыжий пустынный кролик проскакал мимо, даже не оглянувшись. Койот почесал за ухом и неспешно скрылся за валуном. Становилось все жарче. Помнится, я заметила, что больше не потею.

А потом случилось то, чего случиться не могло. Не знаю точно, когда это произошло, но солнце еще стояло высоко в небе.

Сначала я подумала, что это дерево. Потом увидела ступни – сухие, темные, перекрученные, как корни можжевельника. Ноги напоминали стволы юкки; внизу, там, где отвалились сухие листья, поблескивала гладкая кора. Выше они наслаивались друг на друга, словно коричневые кинжалы. На плечах тоже топорщились пучки листьев, но зеленых. Голову венчала растрепанная омела, чьи темно-красные пряди напоминали тонкие косточки. Лицо существа было слеплено из листьев, поэтому мне пришлось выискивать в нем человеческие черты, как выискивают знакомые образы в облаках. Загнутый листок посередине – должно быть, нос; кончики листьев вот здесь очерчивают рот, а там, где залегла зеленая тень, – глаза.

У себя в голове я вопила что есть мочи и уже неслась прочь, размахивая руками; на деле же я не шевелилась. Наверное, я потеряла сознание или была опасно близка к этому. Мне будто снился дурной сон: когда ты бы и рад проснуться, но ничего не можешь сделать.

Существо склонилось надо мной, словно хотело заглянуть в лицо. Должно быть, я сидела или лежала, потому что ему пришлось согнуться чуть ли не вдвое. Потом оно подняло камень и разрезало себе ладонь.

Звучит мерзко, но в тот миг я наблюдала за ним с большим интересом.

Из глубокого пореза на коре стала сочиться вода – или сок. Существо сложило ладони чашей и, когда она наполнилась, сунуло ее мне под нос.

Теперь я понимаю, как звери чуют воду. Вода пахнет жизнью. Все в мире умирает, но вода живет вечно.

Я начала пить. К тому времени я дошла до того, что уже не чувствовала жажды, и теперь никак не могла остановиться. (И куда только делась Мисс Я-Крайне-Осторожно-Отношусь-К-Тому-Что-Пью? Впрочем, мне это все равно привиделось, так что не страшно.)

Вот и все. Следующее, что я помню, – я просыпаюсь на краю парка, где обычно развлекаются фрики на вездеходах. О том, что случилось после встречи с Существом, не осталось даже обрывочных воспоминаний.

Какой-то тип на грозной тарахтелке заметил меня на песчаной дюне и вызвал службу спасения. Я «отделалась» сильными солнечными ожогами (до волдырей) и серьезным обезвоживанием. Краем уха я слышала, как врач говорит медсестре, что не похоже, будто я бродила по пустыне больше суток. И уж точно я вру о том, что все это время передвигалась своим ходом, – поскольку нашли меня в двадцати милях от рейва.

Как вам угодно. Я вру. Мне и самой спокойнее так думать.

Мне было одиннадцать или двенадцать, когда умерла наша собака. Плак-плак? Ну, вообще-то, да. Он был отличным псом, мы выросли вместе. Но главное не это, а то, что смерть собаки неожиданно сблизила нас с мамой. Когда мы не плакали, то много говорили о важных вещах. Не знаю, почему горе помогло нам вылезти из раковин.

Трагическое событие привело к тому, что мы стали близки, как никогда.

Я хочу сказать, что порой по-настоящему неприятный опыт проходится ломом по вашей жизни и сотрясает ее до основания. После чего можно сидеть и ждать, пока все вернется на свои места, – или попытаться что-то изменить.

Джанель, Нина и Барб забежали ко мне после школы. Они вели себя так, будто у меня рак: говорили почти шепотом и не заканчивали предложения. Понятное дело, мои блуждания по пустыне стали самым интересным, что случалось с нашей компанией, и они хотели урвать кусочек славы. Я же чувствовала себя музейным экспонатом.

Потом Барб и Нина ушли присматривать за младшими братьями Нины, и я рассказала Джанель про Боба.

– Ну и как? – спросила она. – Сделала?

– Что сделала?

– Минет. Нет? – голос Джанель едва не сорвался на визг. – Бет, я думала, он тебе нравится!

Я не знала, что ей ответить. Ничего толкового в голову не приходило.

– Бога ради! – Джанель смотрела на меня чуть ли не с отвращением. – Ты что, ждала, что он скажет: «Я люблю тебя. И всегда любил»?

– Конечно, нет!

Конечно, да! А что не так? И если все так, почему я это отрицаю?

– Алё, Бет! Парням важно знать, что они что-то с этого поимеют. Простая биология. Ты влюбляешься до минета, они – после.

– А нельзя одновременно?

Джанель подняла на меня абсолютно пустые глаза.

Это было хуже, чем разговаривать на разных языках. С языками есть хоть какая-то надежда на понимание.

Я сказала ей, что устала. На самом деле меня затошнило. А Джанель вдруг вспомнила, что нужно говорить трагическим шепотом, будто я умираю. Или повредилась рассудком.

– Ты береги себя, хорошо?

И она ушла.

А на меня снизошло озарение. Я поняла, что больше не хочу быть похожа на Джанель. Не хочу и не могу. У меня для этого чего-то не хватает в организме. Наверное, я с самого начала подсознательно надеялась, что она станет похожа на меня. Но с чего бы ей воспринимать меня как образец для подражания?

Я не спасусь от своей жизни, если стану как Джанель. А она не спасется, если станет мной. Люди, пережившие крушение «Титаника», цеплялись за обломки – но при этом бултыхались в ледяной воде посреди океана.

Да, на меня снизошло озарение. Но не сказать, чтобы я была вне себя от счастья.

После ужина (пицца из морозилки, поскольку шеф-повар временно на больничном) ко мне в комнату заглянула мама.

– Там девочка. Говорит, что вы в одном классе по английскому. У нее твое домашнее задание. – Мама хмурилась, словно не знала, как к этому относиться. – Элис какая-то-там?

Вот блин. Новенькая, свидетельница моего позора, хочет узнать, сделала ли я сепукку, как поступил бы на моем месте любой разумный человек. Ладно, в конце концов мне все равно придется выйти из дома и столкнуться с жестоким миром. Крепись, Бет.

– Да, я ее знаю. Давай трубку.

– Она не по телефону, – ответила мама. – Она пришла сюда.

У меня была всего пара секунд, чтобы привести мысли в порядок. Я успела только расправить одеяло и натянуть невозмутимое выражение лица. Затем я быстрым взглядом окинула свою комнату и попыталась представить, что подумает человек, увидевший ее в первый раз: мебель с облупившимися пластиковыми уголками, купленная в пятом классе, когда я внезапно ощутила себя девочкой-девочкой (через десять минут это прошло, но было уже поздно). Темно-синие жалюзи и короткие пышные занавески («Волмарт»!), которые не мешало бы хорошенько отряхнуть от пыли. Повсюду раскидана одежда, а на тумбочке у кровати громоздится куча мусора.

Затем вошла Элис: в черных брюках-капри, красной рубашке с коротким рукавом и вышитым на кармане именем «Стэн». На плече у нее болталась та самая огромная сумка. Невозмутимость Элис давала сто очков вперед моим попыткам скрыть волнение.

– Привет, – сказала она.

Мама восприняла это как сигнал и оставила нас вдвоем. Элис тут же закрыла дверь и плюхнулась на пол рядом с моей кроватью.

– Господи, Таб, ты выглядишь отвратительно! Прости меня. Я хотела пойти за тобой, но потеряла в толпе. Тогда я вернулась к тому придурку и попросила помочь отыскать тебя, но он так обдолбался, что даже голову свою не смог бы найти. Как ты себя чувствуешь?

«Как будто по мне прошелся ураган Элис», – подумала я, но вслух сказала:

– Нормально, учитывая…

– Учитывая, что ты могла бы до сих пор лежать в пустыне, поблескивая на солнце, как коровий череп?