Нил Гейман – Зеленый рыцарь. Легенды Зачарованного Леса (страница 27)

Лючия дель Мар вышла на балкон. Она никогда не слышала музыки столь восхитительной и столь опасной. В городе были запрещены яркие краски, но волосы скрипача сравнились бы по цвету с алой розой, а закатное солнце расписало его кожу чистым золотом. Лючия заплакала. Она вспомнила день, когда осталась одна: ее родителей наказали за поцелуй на публике, а саму Лючию, благодаря таланту к плетению кружев, забрали в дом Генерала. (Много лет назад было решено, что кружева слишком прекрасны, и это занятие запретили – однако Жена Генерала питала к ним слабость.)

Из зеленых глаз Лючии покатились слезы. Их изумрудный поток низвергался с балкона и тек в сторону Хьюго, разливаясь у его ног. И из его синих глаз побежали лазурные слезы, смешиваясь с изумрудной рекой. Таким было их первое прикосновение друг к другу. И они улыбнулись, потому что прежде скучный пейзаж был теперь раскрашен зеленым и голубым.

Хьюго не мог оторвать глаз от Лючии. Он знал, что его изгонят или убьют, но не дадут возможности любить. Но еще он знал другое: когда муравьи будут танцевать на его скелете, они станут маленькими черными нотами на ксилофоне костей, и музыка будет звучать даже после смерти, провозглашая – радость! Радость! Радость!

До Лючии дошли слухи, что Генерал решил простить Хьюго, если тот станет его личным музыкантом и разучит военные марши (чудовищно неверное использование скрипки).

Его заперли в особняке Генерала. Когда же Музыкант выступил против заточения воспитанника, его прогнали прочь.

Музыка Хьюго резонировала с чем-то внутри Лючии. Ее нервы были натянуты, словно скрипичные струны, и тихо, мелко дрожали. Блеск ее длинных черных волос напоминал сияние, которое сохраняет жемчужина, даже вынутая из моря. У Лючии были большие ступни и привычка фальшиво насвистывать, но за эти мелочи ее и хотелось любить. Перед богиней можно преклонить колени на мгновение, но только любовь к настоящему человеку вечна.

– Я влюблена, – произнесла она вслух. И ветер донес эти слова до пленника – любовь витала в воздухе.

Когда она проснулась утром, ее первым словом было: «Хьюго». И звуки его имени стали провозглашением ее любви.

Лючии было страшно слушать, как Хьюго играет для Генерала.

Хьюго был отважен, и она будет отважна. Лючия начала выплетать кружевное полотно, огромное, словно парус. Она рассказывала в его узоре истории – правдивые, а потому опасные. Ее мать, считавшаяся талантливой кружевницей во времена, когда красота еще не была запрещена, однажды сказала: «Знаешь, Лючия, тонкость нашей работы делает нас прочнее».

Чтобы было легче плести кружево, нити наматывали на коклюшки. Лючия достала ту, которую оставила ей мама. Коклюшка напоминала деревянную палочку с прорезанной внутри полостью. Оттуда, словно из окошка, выглядывала вторая палочка, раскрашенная под маленькую девочку. Такие коклюшки назывались «мать и дитя». Мама Лючии говорила ей: «Помни, мы так же всегда будем вместе».

Лючия не сдержала зеленых слез, и они брызнули на кружевное полотно, где целовались двое возлюбленных. Затем она запечатлела в воздушном плетении историю несчастного Садовника, которому пришлось скрыться в лесу, и отца Хьюго, танцующего в фонтане. Лючия с головой ушла в работу; она плела кружева словно паук – быстро, легко и проворно. И ее любовь постепенно проникала в нити.

Рио-Секо будто вспыхнул. Каждый, кто касался кружева, чувствовал жар ее сердца и словно заражался ее лихорадкой. Девушка в кружевном воротничке, сделанном Лючией дель Мар, вдруг начала танцевать прямо у всех на глазах! Она едва избежала ареста. Закашлявшийся на улице Музыкант прикрыл рот кружевным носовым платком – и через минуту грянул песню. Малыш, зажавший в кулачке кружевных ангелов, попросил маму: «Давай посадим подсолнухи?», а женщина побледнела и шикнула на него.

Хорошо известно, что стоит девушке влюбиться, как все вокруг тут же рвутся сказать ей, что она не права – совершенно, категорически не права, ведь она ничего не знает о любви. Они лезут изо всех щелей! И они вот-вот лопнут от нетерпения!

Повар Генерала сказал Лючии:

– Любовь означает, что кто-то другой делает для тебя что-то хорошее. Разве он приносит тебе суп?

– Он посылает мне музыку, – ответила Лючия.

Мелодии Хьюго были наполнены печалью о людях, томящихся в лагере, и захватывали любого, кто слышал их. Он воссоздавал картины человеческих страданий. Лючия сидела без единого вздоха – так получалось разобрать тихие грустные звуки. Ей захотелось отнять их у тишины и вплести в кружево. Когда она закончила полотно с картиной кричащих пленников, то спустилась вниз, набросила его на спину лошади и хлопнула ее по крупу. Лошадь галопом ускакала в сторону площади.

Вскоре в комнату ворвалась Жена Генерала и закричала:

– Ты зашла слишком далеко!

Лючии удалось сдержать дрожь. Она спокойно глядела в лицо с резкими чертами – они всегда отличают лжецов. Невозможно не обрести такую кожу, острый нос и поджатые губы, если постоянно лжешь. Каждый глоток виски, выпитого втайне от всех, добавлял слой мертвящей краски в глубину глаз этой женщины. Каждый украденный у Полковника поцелуй прочерчивал новые морщины на ее коже. Вместо того чтобы уговорить Генерала не отправлять людей на ту сторону леса, она продолжала жить в его красивом доме. Вместо того чтобы признаться в любви к Полковнику, она жаждала узнать, что может дать ей каждый из них.

– Я буду скучать, когда тебя уведут в лагерь, – сказала она, не в силах взглянуть Лючии в глаза. – Мне жаль, но… Что это ты делаешь?

Лючия плела ромашку, вкладывая в нее всю свою безумную любовь к Хьюго. Глядя на цветок, Жена Генерала почувствовала, как расцветает ее любовь к Полковнику, к Лючии, – любовь, которую она устала прятать.

– Они придут за тобой в десять, – проговорила она отрывисто. – Солдаты запирают Хьюго в девять. Когда они уйдут, я открою его дверь.

– Я не забуду вашей доброты, – сказала Лючия и попыталась заглянуть Жене Генерала в глаза, но там по-прежнему плескался холодный виски.

Под покровом ночи она прокралась к домику Хьюго, взяв с собой только оставленные матерью коклюшки и запас ниток. Ее ладони вспотели, когда она потянулась к дверной ручке. Но дверь открылась, и Лючия увидела Хьюго, который при виде ее со стуком выронил намыленную тарелку. Его алые волосы пламенели, словно высокий жаркий костер, а глаза казались осколками небесного купола.

Он уложил скрипку в футляр и взял Лючию за руку. И луна приглушила свой мягкий свет, чтобы они смогли беспрепятственно выбраться из Рио-Секо.

Беглецы начали пробираться через еловый лес, заросший так густо, что никакой посторонний звук не мог пробиться сквозь пушистые разлапистые ветви. В прохладном воздухе наслаивались одна на другую две тишины. Ветки тесно сплетались, образуя темно-зеленый полог, – а под ним мерцали светлячки, похожие на маленькие фонарики. Невидимые глазу звери выводили свои серенады.

Лючия положила голову на грудь Хьюго и застыла, слушая музыку сердцебиения.

– Думай обо мне каждое утро в половине седьмого, – прошептал он. – Это время, когда соединяются две стрелки.

– Думай обо мне каждое утро в половине седьмого, – повторила она.

– Да, когда соединяются ночь и день.

Они упали в объятия друг друга – а утром, в половине седьмого, задумались о том, как чудесно соединяется все в мире. Светлячки медленно гасли, становясь все тусклее и прозрачнее, пока их свечение не растворилось в розовом сиянии утра.

При свете дня Лючия отыскала ручей и радостно воскликнула:

– Хьюго, смотри!

Листья деревьев были покрыты рыбьей чешуей и блестели, словно зеркала.

Пчелы были расшиты пушистым зеленым мхом и, когда сбивались в стайки, напоминали жужжащие воздушные островки.

– Я об этом слышал, – выдохнул Хьюго.

Стервятники докладывали Генералу, что Садовник пытается сотворить новый мир. Он скрещивал разные виды и проращивал под землей виноградные лозы. Когда он поймет, как сделать дирижабль, то привяжет его к лозам, и созданная им маленькая страна улетит прочь.

– Я сплету для его дирижабля кружевной шар. Давай найдем этого Созидателя нового, этого Садовника, – прошептала Лючия.

Она шла быстро, Хьюго – медленно. Ее голова была полна сотней забот; он не волновался ни о чем. Она фальшиво насвистывала; он поправлял неверные ноты, пока Лючия не сказала:

– Хватит!

Каждый из них постепенно узнавал привычки другого.

Почему привычка сначала кажется милой, а потом начинает раздражать? Что, если проводить каждое мгновение с любимым человеком, как первое? (Впрочем, оно и так первое, поскольку ничего в жизни не повторяется.)

Хьюго и Лючия сели и рассмеялись. Их сердца громко бились, напоминая, как они любят друг друга. А ведь именно сердце снова и снова повторяет одну и ту же работу, безустанно, безостановочно перекачивая кровь. Разве это не поразительно?

В этом лесу и грибы были особенными. Когда Хьюго потянул один, его ножка удлинилась, и из земли показалось что-то серое. Внезапно оно вынырнуло и превратилось – в слона!

– Благодарю, – чопорно сказал слон, присев на камень и отряхиваясь от грязи. – Созидатель сделал нас грибами. Мы поливаем огонь в центре Земли. Там довольно жарко.

Лючия потянула другой гриб – и он тоже оказался слоном. Из его хобота хлестала вода.