Нил Гейман – Страшные сказки. Истории, полные ужаса и жути (страница 52)

– Я – Леони, – представилась женщина, произнеся имя с ударением на второй слог. – В школе Спрингфилд я работаю заместителем директора и отвечаю за быт и здоровье учеников.

На вид Леони была лет сорока, с бесформенной фигурой в серо-зеленом платье из ткани, сотканной вручную. Длинное лицо обвисло, на шее самодельные бусы из медных дисков.

Я подумал (возможно, наивно), что вид у нее чересчур измученный для сотрудника так называемой свободной школы.

– Я звонила вчера и договорилась с миссис Нага о встрече сегодня утром, но, кажется, ее нет дома.

– Ее машины на стоянке нет. Видимо, она уехала.

– Жаль. А вы?..

– Я Джон Уэстон. Сдаю ей этот коттедж. А сам живу вон там, в доме побольше.

– Понимаю, – сказала Леони с едва заметной ноткой неодобрения в голосе. – Вы не знаете, когда она вернется?

– Увы, понятия не имею. Миссис Нага сама себе госпожа.

– М-да, – откликнулась Леони. Мои последние слова, кажется, чем-то задели ее за живое. – Знаете, я хотела бы подождать, вдруг она скоро вернется. Вы позволите?

– Конечно! – И я пригласил ее в дом, выпить кофе. Сначала Леони держалась натянуто, но, увидев Даниэль в инвалидном кресле, немного расслабилась. Пока я готовил кофе, Леони о чем-то разговаривала с моей женой. Общение в умеренных дозах все еще было приятно Даниэль, но она быстро уставала, особенно если ей самой приходилось что-то говорить гостям. Каждую минуту Леони подходила к окну проверить, не появилась ли машина Юки на стоянке за коттеджем.

Когда, наконец, мы уселись пить кофе, Леони сказала:

– Скажите, миссис Уэстон – Даниэль, если позволите, – могу я быть с вами откровенной?

– Разумеется, – откликнулась Даниэль, посмотрев на меня вопросительно. Она начинала утомляться.

– Это касается Ли, сына миссис Нага.

– А, да. Чудесный мальчуган.

Нейтрально-вежливые слова жены удивили Леони.

– Ну, как вам сказать… С ним бывает трудно. Я не хочу сказать, что это его вина. У нас в Спрингфилде не принято осуждать, но здесь явно была какая-то психологическая травма. Нельзя исключить насилие со стороны отца. Вот почему я просила миссис Нага встретиться со мной. Ли способный мальчик, но он может вести себя очень агрессивно. Я обязана заботиться обо всех детях, а не только об одном. Как вы знаете, этика Спрингфилда не строится на авторитарности. У нас нет строгих правил, но какие-то, минимальные требования все же имеются. Понимаете? Ли часто ведет себя ужасно, особенно по отношению к девочкам.

– Да ведь ему всего девять лет!

– Я знаю! Знаю! Но это не все. Есть и другие вещи. Гораздо хуже. Я, конечно, не могу об этом говорить. И еще эти его игры с огнем. Дважды он пытался поджечь шалаш на дереве, на территории школы. И не просто, а когда внутри были дети! А еще он бросает дохлых лягушек в нашу вегетарианскую еду – по крайней мере, они были дохлыми, когда мы их там находили… Вы знаете, за восемьдесят с лишним лет существования Спрингфилда ни разу не приходилось исключать ученика. Но, боюсь, сейчас нам придется это сделать. Простите, Даниэль, что я обременяю вас всем этим. – Когда Леони поставила кофейную чашку на столик, рука у нее дрожала.

– Все в порядке, Леони, – ответила Даниэль усталым голосом.

– Поверьте, я не хочу быть нетерпимой… но этот мальчишка – просто мерзкий злобный дьяволенок! О, простите меня, миссис Уэстон! Я не должна была так говорить…

Взволнованно ломая руки, Леони встала и подошла к окну. Юки до сих пор не появилась. Отвернувшись от окна, Леони увидела, что Даниэль, которую неожиданно сморила усталость, уснула прямо в коляске. В последнее время такое с ней случалось все чаще.

– Простите, – повторила Леони и выскользнула из дому. Вскоре раздался шум мотора – она уехала.

Юки вернулась домой только к шести часам. Я услышал, как ее автомобиль въезжает на стоянку, когда готовил ужин. Я счел, что нужно рассказать ей про приезд Леони, и после того, как мы поели и Даниэль устроилась перед телевизором, спустился к коттеджу и постучал в дверь. Шторы были задернуты, свет включен, так что Юки определенно находилась дома, но на стук никто не отозвался. Возможно, она не слышала. Я постучал громче, но ответа по-прежнему не было. Тогда я обошел коттедж и негромко стукнул в окно гостиной. Почти сразу же занавеску отдернули, и передо мной возникло лицо Юки с почерневшими, словно от ярости, глазами. Потом выражение ее лица изменилось, я понял, что она узнала меня и показала, чтобы я подошел к входу. Юки, которая открыла мне дверь, улыбалась с наигранной скромностью, но я не мог отделаться от ощущения, что передо мной лишь маска, скрывающая истинные мысли. Шелковое кимоно нежного персикового цвета вилось вокруг ее щиколоток, а по плечам рассыпались черные волосы. Куда только девался западный шик ее дизайнерских нарядов, сейчас она обратилась к более древнему архетипу.

– Вы что-то хотели мне сказать?

Я вкратце пересказал ей все, что мы услышали в тот день от Леони. Юки слушала бесстрастно, с застывшей, как маска, улыбкой на губах. Потом она сказала:

– Это неважно, я все равно забираю Ли из Спрингфилда. Дурацкая школа, и он ее ненавидит. Думаю, мы поедем домой, в Японию.

– Когда?

– Скоро. Очень скоро.

Я напомнил, что меня, как домовладельца, она должна за месяц известить об отъезде.

– Все будет в порядке, – заверила она беспечным тоном. Ее безразличие выводило меня из терпения. Мне захотелось во что бы то ни стало сбить с нее маску.

– А как же Джастин? – спросил я. – Вы ему сказали о своем отъезде?

На краткий миг я заметил на ее лице удивление. Вот я и сломал твою маску, подумал я. Но тут она начала хохотать, тем самым визгливо-пронзительным смехом, который и на смех-то не было похож. Ее рот был широко раскрыт, позволяя видеть ее мелкие острые зубы совершенной формы и ярко-алое нёбо. Хохот все продолжался, пока, почувствовав, что это становится невыносимым, я не вышел вон. Уже стемнело, в чистом ночном небе висела полная луна. Юки перестала смеяться, и больше я ничего не слышал, кроме тихого писка в водосточном желобе коттеджа. Там, почти на углу дома, висело нечто, похожее на черный кожаный мешок. Некоторое время я вглядывался, не решаясь подойти поближе и тем более потрогать его. По слабому подрагиванию я понял, что передо мной живое существо, и тут нижняя часть мешка приподнялась. Я увидел голову. Это была летучая мышь, теперь у меня не осталось в этом сомнений. Они устраивались на ночевку у нас на крыше, и я симпатизировал этим зверькам. Но та, что висела здесь, была намного крупнее привычных нам нетопырей. Вот-вот станет видна ее темно-бурая курносая мордочка с выпуклыми черными глазами. Я хотел уйти, но не мог. Наконец, я увидел ее морду. Она была вовсе не темной, а, наоборот, белой, почти как маска, почти как человеческое лицо, но черные глаза светились бессмысленной, дикой ненавистью.

Как только я добрался до дому, Даниэль попросила ее уложить. Обязанности сиделки помогли мне отвлечься от происшествий этой ночи, забыть о ее странной жути. Я даже почти поверил, что стал жертвой обмана чувств или розыгрыша. Наутро я позвонил в агентство Карен и попросил уладить все с отъездом Юки. Сам я решил держаться от японки подальше. Прошло несколько дней, и за это время я, к большому своему облегчению, ни разу не встретился ни с Юки, ни с Ли, ни с Джастином.

Я живу в тихом уголке тихого небольшого городка в тихой части Суффолка. Ночи здесь обычно почти бесшумные, разве что иногда прокричит сова или затявкает лисица. Та ночь, через пять дней после последнего моего разговора с Юки, тоже была тихой и спокойной. Луна в безоблачном небе только-только пошла на убыль. Мы с Даниэль оба рано легли. С тех пор как она заболела, мы занимали разные спальни: так было удобнее нам обоим. Ее комната располагалась в передней части дома, а моя в тыльной, ближе к коттеджу Юки.

Около трех часов ночи я проснулся от шума, который спросонья принял за гром. Но за ним не последовало дождя. Звук повторялся ритмично, будто кто-то бил в барабан. Такое предположение казалось еще более абсурдным. Но шум не утихал: он мне не приснился.

Я встал, набросил халат, сунул ноги в тапки. В гостиной потревоженная Лаура то бегала, то принималась терзать когтями ковер. Я выглянул в окно. У дверей коттеджа с трудом можно было различить темную фигуру, колотящую в дверь. За плотно закрытыми шторами загорелся слабый свет. Человек у дверей продолжал барабанить. Это становилось невыносимым.

Взяв фонарик, я выскочил из дома и побежал вниз, к коттеджу. Луч фонаря осветил лицо Джастина. Это он, стоя перед дверью, дубасил по ней кулаками. На художнике лица не было. Черные тени залегли вокруг глаз, рот был искажен гримасой боли и отчаяния. Он был похож на душу грешника в аду.

Увидев меня, он не остановился. Бросил на меня косой, полный страдания взгляд и снова принялся колотить в дверь, как будто должен был выполнять эту обязанность несмотря ни на что.

– Ради Бога, прекратите! – крикнул я ему.

– Отстаньте!

– Перестаньте немедленно.

– Оставьте меня!

– И не подумаю. Это моя земля. Вы не даете нам спать своей выходкой.

– Ладно, я больше не стучу. – Он опустил руки. – А теперь уходите.

Получив заверение, что он больше не станет поднимать шум, я ушел. Я ничем не мог помочь Джастину. Он был просто не в себе.