Нил Гейман – Реально смешное фэнтези (страница 71)

СЪЕМЩИКИ ТАК НАЗЫВАЕМЫХ «НАУЧНО-ФАНТАСТИЧЕСКИХ» ФИЛЬМОВ! ПРЕКРАТИТЕ КЛЕВЕТНИЧЕСКОЕ ИЗОБРАЖЕНИЕ ТАК НАЗЫВАЕМЫХ «ПОМЕШАВШИХСЯ УЧЕНЫХ»! НАУКА — НАДЕЖДА ЧЕЛОВЕЧЕСТВА!

Шестидесятые еще не наступили, однако первые ласточки уже давали знать о себе.

Потихоньку они добрались до территории с бараками, огороженной колючей проволокой и напоминавшей концентрационный лагерь. Косивший под обезьяну приятель Дороти, достав обе бутылки, опустошил их и выбросил.

Затем он приблизился к проходной, впервые за все это время довольно правдоподобно изображая подпрыгивающую обезьянью походку. Навстречу ему вышел седовласый человек с лучезарной улыбкой на устах.

— Просто не верю своим глазам! Доброе утро, мистер Бартлет Босворт! — вскричал он. — А я не далее как вчера вечером говорю своей старухе: «А знаешь, рыбка, кого я встретил сегодня на студии?» А она спрашивает: «Кого?» А я отвечаю: «А помнишь Барта Босворта, который играл приятеля Греты Гарбо, а потом еще взрослого красивого сына Мари Дресслер?» А она говорит: «Ну конечно! А чем он занимается сейчас?» А я отвечаю ей: «А он изображает гориллу в новой ленте Альфа Шматца, короля малобюджетного кино». А она говорит; «Какой позор!» А я…

Барт Босворт прервал его, выдавив заплетающимся языком из-под своей маски:

— Соберите со своей старухой все свои сожаления, поделите их пополам и запихайте себе в глотку! — С этими словами он двинулся через проходную.

Седовласый человек уже без улыбки кивнул на Дороти:

— А это еще кто?

— А кто это может быть, по-твоему? Мирна Лой? Это моя дублерша, и дураку ясно.

Вахтер переключился на других посетителей, а две гориллы, миновав вывеску «СТУДИЯ АЛЬФРЕДА ЭММАНУЭЛЯ СМИТ-ШМАТЦА. ДОСТУПНОЕ РАЗВЛЕЧЕНИЕ ЗА ДОСТУПНУЮ ЦЕНУ», поплелись вглубь территории. Они все шли и шли куда-то, но Бартлет Босворт вроде бы знал куда.

И вдруг они оказались на какой-то прогалине в джунглях. Дороти издала вопль, выражавший изумление, а Барт Босворт, чрезвычайно громко и устрашающе икнув, повалился на синтетический дерн и захрапел.

Его монотонное маловыразительное гудение было прервано громким хлопком — это шлепнул себя ладонью по лбу человечек в режиссерской униформе, включавшей повернутую козырьком назад шапочку и, по общему мнению, давным-давно вышедшую из моды.

— Опять! — прокричал он. — Опять! Вчера — в стельку, позавчера — в стельку! Поднять его! Горячий кофе, бензедрин — если есть у кого-нибудь, — мешок со льдом. Поднимите его, сделайте его трезвым!

Сморщенный старичок, имевший вид закоренелого подхалима, крутясь во все стороны, завопил:

— Конечно, босс! Сию минуту, босс! Эй, вы! Горячий кофе! Лед! Бензин!

Однако остальные восприняли призыв режиссера скептически.

— Бесполезно, мистер Шматц, — вздохнула женщина, держащая в руках листки сценария.

— Не поможет, Альфи, — прогудел мужчина за кинокамерой.

— Нам не удалось протрезвить его ни вчера, ни позавчера, — бросил блондинистый парнишка в рубашке цвета хаки, шортах и пробковом шлеме.

Молодая грудастая блондинка в такой же униформе раздраженно объявила пронзительным голосом, что она «по горло сыта этим алкоголем и всем прочим» и «сейчас же пойдет и сядет в уборную».

— Надо найти кого-то другого на роль гориллы, — посоветовал кто-то.

Мужчина в перевернутой шапочке громогласно простонал в мегафон.

— В малобюджетном фильме ни один не может содержать дополнительную гориллу в платежной ведомости! — прокричал он. Затем, обратив гневный взгляд на грудастую блондинку, он добавил: — Также я не даю большую ценность всяким театральным капризам звездам высшего света! Также поэтому в малобюджетном фильме высший свет не совсем такой высокий!.. Что? Найти кого-то другого? Как найти кого-то другого? Где найти кого-то другого? Изображение роли гориллы — это вымирающее искусство! Гориллин костюм стоит целое состояние! Как вы себе воображаете? Если б у меня было состояние, снимал бы я малобюджетные фильмы?

Поскольку все молчали, он ответил себе сам:

— Нет!

Внезапно на лице у него появилось трудноинтерпретируемое выражение. Он приложил одну руку к уху, а другой заслонил глаза от света.

— Но подождите. Слушайте. Наблюдайте. Только что, перед тем как этот окаянный появился здесь в дымину пьяный, разве не слышал я громкий вопль, ясно выражающий изумление и тревогу? Решительно слышал. О'кей. Замечательно. Кто вопил?!

Послышались голоса, отрицавшие наличие каких-либо воплей. Все приложили руки к ушам и ко лбам. И очень скоро все указательные пальцы вытянулись в одном направлении. Дороти, поняв, что ее запеленговали, вышла из укрытия, застенчиво потупившись.

Альфред Эммануэль Смит-Шматц, или Альфи (тот самый), убрал руки от уха и лба и хлопнул в ладоши.

— Дотти! — воскликнул он. — Не только избавила ты меня от этой Сандры, которая сплетница! Ранним утром сегодня я имел телефонный звонок от моего тридцатилетнего приемного сына, который зануда: «Мамочка так напугана! Она клянется, что никогда больше не покинет водолечебный курорт в Хот-Спрингсе!» А ты по-прежнему излучаешь сообразительные визги. И с выражением! У Бартлета Босворта никогда не было выражения в визгах. Такова планида этих звезд молчаливого кино: писк они могут излучить, визг — никогда. Ты быстро подвергаешься дрессировке, Дотти? Да? Замечательно! Даю тебе целых шестьдесят секунд на то, чтобы выдрессировать эту сцену… Уже готово? О! А! У! Свет! Камера! Наезд на Дотти, великолепную юную леди-гориллу! МОТОР! Начали!

Дальнейшие события принадлежат истории кинематографии, даже если значительная их часть не подлежит огласке в среде киноманов, в разделах светской хроники и во всем остальном свете. Альфи Шматц, король малобюджетного кино, был поначалу несколько обескуражен, узнав, что Дороти не может изображать роль гориллы постоянно, а только в ту неделю, когда на острове Суматра полнолуние.

Всю первую неделю после суматросского полнолуния Дороти в своем обычном виде с добавлением накладных бедер и груди участвовала, невзирая на слабые протесты общественности, в съемках научно-фантастического фильма, исполняя роль дочери помешавшегося ученого. В течение второй недели Дороти похищали из разнообразных переселенческих крытых повозок, а затем Марко Громобой и Амос Пташка поочередно возвращали ее в те же повозки. В третью неделю Дороти осаждали изнывающие от любви арабы, а благородные Марко и Амос, замаскированные бурнусами, спасали ее от их домогательств. И наконец наступала четвертая съемочная неделя…

И поныне каждую четвертую неделю Дороти блистает в очередном фильме из серии «ДЖЕННИ ИЗ ДЖУНГЛЕЙ: ИСТОРИЯ САМОЙ ОЧАРОВАТЕЛЬНОЙ В МИРЕ ЮНОЙ ГОРИЛЛЫ». А затем в следующем фильме из той же серии. И в следующем. Эти фильмы привлекают толпы зрителей в кинотеатры по всей Америке, побив все рекорды посещаемости от Тампы[53] до Таити. И — о радость! — деньги текут рекой.

Дороти расплатилась с отцовскими долгами и выхлопотала ему персональную пенсию, которая дает ему определенные преимущества за игорными столами в покерных дворцах Гардены.[54]

Очень часто Дороти вместе с очередным блондинистым избранником, забравшись в лимонно-желтый «пайафеттизум» с откидным верхом, отправляются с визитом к Луанне и Анжеле. Последние зеленеют от зависти. Снова и снова, вместе и поодиночке Луанна и Анжела гадают: в чем секрет Доттиного успеха? Явно не во внешности. Не в фигуре. В чем же, в чем?!

В шоу-бизнесе, вот в чем.

А доктор Зонгабхонгбхонг Ван Лёвенхоэк так больше и не объявлялся.

Так ему и надо.

Джон Кендрик Бэнгс

Странный недуг барона Гумпфельхиммеля

Джон Кендрик Бэнгс (John Kendrick Bangs, 1862–1922) принадлежит к когорте великих юмористов прошлого века. Его сочинения практически забыты, за исключением многократно переиздававшегося «Водяного приведения Хорруби-холла» (The Water Ghost of Harrowby Hall, 1891) — возможно, одного из самых известных юмористических рассказов о привидениях. В свое время Бэнгс прославился пародиями на популярные книги и на разных знаменитостей. Наибольшим успехом пользовалась его книга «Баржа на Стиксе» (A Houseboat on the Styx, 1895), в которой духи литературных и исторических персонажей встречаются на пути в царство теней. Бэнгс выпустил сборники рассказов «Дух воды и другие» (The Water Ghost and Others, 1894), «Привидения, которых я знал, и некоторые другие» (Ghosts I Have Met and Some Others, 1898), «Сливовый пудинг» (Over the Plum-Pudding, 1901), «Выдумки идиота» (The Inventions of an Idiot, 1904), а также более крупные произведения «Алиса в Заморочье» (Alice in Blunderland, 1907) и «Автобиография Мафусаила» (The Autobiography of Methuselah, 1909).

Все говорили, что это совершенно уникальная история, и это был тот редкий случай, когда все были правы. Сам барон Гумпфельхиммель ничего на этот счет не говорил — по двум причинам. Первая причина заключалась в том, что никто не посмел спросить его мнение по этому поводу, а вторая — в том, что он был слишком горд, чтобы высказывать свое мнение по какому бы то ни было поводу, если его не спросили. Самое грустное в этой истории — привычка барона постоянно смеяться, что бы ни случилось, и это было тем грустнее, что смеялся он с самого первого часа своей жизни. Он смеялся в момент своего рождения, смеялся в церкви, смеялся дома. Когда отец шлепал его за это, он умирал от хохота, когда он болел корью, то не мог удержаться от веселого хихиканья.