Нил Гейман – Реально смешное фэнтези (страница 35)

— Так и быть, с тем, что ты назвал меня прекрасной путницей, я еще смогу смириться, — сделав кислую мину, процедила она, — но что касается «совершенно обычной» — и за более безобидные фразочки целые континенты отправлялись ко дну, что уж говорить о…

— Я совсем не… — опять начал было Эллоний, вываливаясь из седла. — Позвольте предложить вам моего коня, чтобы вы могли дать отдых вашим…

Я влюбился! — с удивлением подумал он, а сердце уже пело и ликовало. — Я, тот, кто и помыслить не мог, что такому чистому и волшебному чувству найдется место в моей душе у — если, конечно, не считать моего чувства к матери, но это совсем другое, — я, Эллоний, наследник племенных болот, Я ВЛЮБИЛСЯ!

— Я часто действую на мужчин подобным образом, — холодно заметила женщина, гневный румянец сошел с ее лица так же быстро, как и появился, — но в любом случае приятно узнать, что старые приемчики все еще работают. В два миллиарда лет жизнь только начинается. — Она бросила взгляд на свои ногти, по ее улыбке он понял, что она осталась довольна их видом. — А теперь садись обратно в седло, мой мальчик, и следуй за мной, как и прежде. До наступления ночи нам предстоит обогнуть Болото Томасины, а я не большая поклонница ночных путешествий. Полагаю, ты тоже? Давай! Пошевеливайся! Но для начала разгони облако из певчих птичек и пухлых розовых сердечек, которым окутана твоя голова.

Внезапно она повернулась и в мгновение ока оказалась за сотню-другую метров от него. Она стояла у края болота, всем своим видом выказывая нетерпение, пока он взбирался обратно в седло.

Любовь! — вновь предался он размышлениям, стоило только фамильному коню под ним начать нестройно перебирать копытами. — Разве это не чудо? Я будто заново родился — и стал в два раза сильнее, в два раза умнее, в два раза… короче говоря, в два раза больше, чем прежде.

На расстоянии он мог видеть, как подрагивают плечи его обожаемой, и на какое-то мгновение он испугался, что она может быть чем-то сильно расстроена. Он вздохнул с облегчением, лишь убедившись, что она продолжает спокойно и равномерно удаляться от него.

Поэзия! — думал он. — Да! Вот что пылкие молодые поклонники должны преподносить в дар предмету своего обожания. Точно! Ну конечно! Я сочиню эпическую балладу, до предела начиненную героическими песнями и строфами, сплетающими воедино две движущие силы моего существования — вегетарианство и страстное желание добиться любви моей прекрасной дамы! Ей понравится моя баллада, она покорит ее, без сомнения! Эта баллада лучшее, что я могу предложить ей помимо собственной смерти от неразделенной любви. «Ягодка моя красная» — да, прекрасно, просто прекрасно! «Моя любовь к тебе как яблоневый сад» — ух ты! Получайся! Внутри меня — неиссякаемый источник поэзии! Да, найти бы еще рифму к слову «кумкват»…

II. Леса Исчезающая

На землю спускались сумерки, когда молодая женщина вошла в лагерь. Эллоний, которому наконец-то удалось догнать ее, был уверен, что сумерки должны были спуститься уже довольно давно — примерно полторы недели назад, по его подсчетам, — но он не видел причин жаловаться. Благодаря необыкновенному повелению отца и бесподобному умению коротковолосой девушки быстро передвигаться, он был теперь законным правителем территории, во сто крат превосходящей по размеру ту, которую племя могло представить себе в своих самых смелых мечтах. С этих самых пор он, Эллоний, мог без зазрения совести хвастаться (чего отец его не мог себе позволить!), что он и вправду является непререкаемым Повелителем Небес и Всего Сущего на Земле! Более того, он уже на четыреста тридцать восемь строф приблизился к созданию поэтического шедевра, каковым он без ложной скромности считал свое творение.

Старый вождь бросил один злобный взгляд на стройную девушку, а другой на своего старшего сына, у которого при попытке слезть с коня нога запуталась в стремени. И умер.

Его подданные, охваченные благоговейным страхом, упали ниц.

— Наш вождь мертв. Да здравствует Эллоний! — пропел Микра-Маус за всех соплеменников.

— Все верно, — тихо произнесла незнакомка, стоящая немного поодаль и забытая всеми, кроме новоиспеченного Повелителя Небес и Всего Сущего на Земле, — воистину: да здравствует Эллоний!

Позже тем же вечером, когда с формальной частью, касающейся погребения тела вождя, было наскоро покончено и поминки по заведенной традиции были в самом разгаре, Эллоний, несколько окосевший после сладкого тонизирующего напитка из плодов шиповника, приготовленного его матушкой, разыскал женщину, которая в буквальном смысле привела его к трону. Она сидела скрестив ноги в окружении мерцающих теней вдалеке от бушующего костра и стола с угощением, напевая себе под нос совершенно немелодичную песенку. При свете сумерек казалось, будто ее глаза светятся.

— Прекрасная дама, примите мою искреннюю благодарность, — сказал Эллоний, вяло кланяясь.

— Считай, что она принята, — ответила она. — Подойди сюда. Присядь. — Она похлопала ладонью по неправдоподобно сухому участку земли рядом с собой. — Ты, вероятно, мучительно раздумываешь, как отплатить мне за ту невероятную услугу, которую я оказала тебе. Мучиться больше не нужно: я сняла тяжкую ношу раздумий с твоих плеч. Можешь взять меня замуж.

Эллоний уставился на нее, не в состоянии вымолвить ни слова. Он любил ее — страстно, всем сердцем — вот уже целый день длиною в жизнь, дольше, чем когда-либо вообще (если память ему не изменяла) испытывал сколько-нибудь сильные чувства. Конечно, если не брать в расчет чувства к матери. И, дайте подумать, ее выпечки со шпинатом. Но женитьба — о таком он даже не помышлял. Если верить всему, что он читал и слышал от трубадуров, которые время от времени неожиданно забредали в их края и так же неожиданно исчезали, каждый, вступивший на тропу истинной любви, должен был приготовиться к нелегким испытаниям: томительное ожидание, взгляды украдкой, непреодолимые препятствия, несостоявшиеся свидания, мертвенно-бледный вид, неизлечимая печаль и после приличествовавшего ситуации периода неизбывной тоски — смерть. Сама идея женитьбы на женщине его мечты противоречила, как ему казалось, правилам хорошего тона. Но потом он подумал о балладе и о том, как смог бы целиком и полностью продекламировать ее своей любимой, — а это, что и говорить, гораздо лучше, чем стараться исподтишка подсунуть ей строфу-другую под видом какого-нибудь длинного списка.

Щелкнув, зубами, он закрыл рот, выступившая вперед несколько больше обычного челюсть свидетельствовала о внезапной решимости.

— Прекрасная дама, я с превеликим удовольствием возьму тебя в законные супруги, — торжественно пообещал он, при этом сделав рукой такой широкий жест, будто бы хотел обнять Небеса и Все Сущее на Земле, — теперь у него было на это полное право. — В законные супруги и в свою постель, и все, что есть у меня, будет принадлежать и тебе тоже.

«„Постель“ обсудим позже, и не исключено, что дебаты будут бурными», — пробормотала себе под нос женщина. И громче добавила:

Я принимаю твое предложение, Король Эллоний. Да-да, Король — именно так люди должны будут впредь величать тебя. Нам долгая помолвка ни к чему, согласен? Обойдемся без лишних проволочек: просто скажем о нашем решении твоей матери — и дело с концом.

Она поднялась на ноги, сняла накидку — по какой-то необъяснимой причине грязь и липкий ил, которые намертво приставали ко всему, казалось, не оставляли и пятнышка на ее коже и одежде, — и, взяв его за руку, повела к костру.

— Э-э, а как вас зовут? — пробормотал он по дороге.

— Можешь сам выбрать мне имя, — разрешила она.

— Может, Леса?

— Любое другое, только не это.

Он споткнулся о корень и выругался.

— Вот это уже лучше, — оживилась она. — Можешь называть меня Чурчхела.

III. Леса Исчезнувшая

Эллоний обливался слезами. После брачной ночи прошло два года, клочок племенной земли, которым правил его отец, стал центром огромного государства, граничившего с Болотом Томасины. В тот удивительный день, когда ему пришлось повсюду следовать за Чурчхелой, он, сам того не подозревая, обошел огромную область — и болота, и джунгли: многие новоприобретенные земли богатством не отличались, но хватало и тех, особенно вдоль речных долин и вокруг северной части болот, что славились плодородием и изобилием.

Малые племена, обитавшие в этих местах еще во времена старого вождя, с разной степенью благодарности признали власть Эллония, а он, в свою очередь, привнес в их жизнь невиданное доселе процветание. Даже мишки из племени Шницельфрессен, волшебный народец, расселившийся у самых границ Болота Томасины, отвлеклись от размышлений над добродетелями Природы, для того чтобы договориться о перемирии с его подданными; втайне Эллоний даже лелеял мечту (правда, жене он никогда о ней не рассказывал), что в один прекрасный день древний храм Ассидиана, построенный в самом центре болота племенем, которое исчезло с лица земли еще в доисторические времена, отойдет под его начало. Но это было делом далекого будущего. Пока что угрозу со стороны живших в болоте Орд Мутантов удавалось сдерживать: некоторые из его самых пессимистично настроенных шаманов предсказывали, что мерзкие твари вскоре вырвутся на свет божий и потребуют обратно земли, которые они привыкли считать своими, но сейчас возможность столь печального исхода дела казалась такой же далекой, как и присоединение храма Ассидиана к его королевству, и недавно придуманные и сшитые флаги Суровых Гор Хармадри беспечно развевались по ветру над орудийными башнями города Тога (с населением 1706), столицы королевства, основанной Эллонием точно на юге от старого лагеря отца и названной им так из плохо скрываемых, но, безусловно, удачных соображений пресечь любые помыслы о мятеже, которые его братец мог бы вынашивать.