Нил Гейман – Проклятие или дар (страница 25)
– Я не могу вернуться домой, – Антония (или Лавиния) прослезилась. – Как сожалею я о том дне, когда решила оставить наше королевство и повидать мир. Ибо в этот же самый день я столкнулась с настолько чудовищным проклятием, что не смею вернуться, иначе оно перейдет на кого-нибудь из моих родных. То, что сделано, изменить нельзя. Я могу защитить своих друзей и семью, только оставаясь вдали от них. Я стала вечной изгнанницей по своей собственной глупости. А теперь, прошу, не задавай мне больше вопросов, ибо я попробовала твою сангрию, и боюсь, что мои слезы станут жестоко жалить тебя.
Я не стала ничего говорить, хотя меня мучило любопытство – хотелось узнать, какое проклятие способно помешать принцессе фейри вернуться к Благому Двору, в графстве Бакс. Ничего больше я не узнала, пока через пару недель не настало полнолуние.
Антония как обычно явилась в великолепном платье из лучшей парчи с кружевами (мне это напомнило винтажный наряд от Гунне Сакса[25]). Она что-то буркнула о том, что сегодня будет играть недолго, потому что нехорошо себя чувствует. Я сказала: ладно, включу тогда хоккей на большом экране. (Я уже упоминала телевизоре? Тоже часть атмосферы. По пятницам у нас караоке). Короче, она собиралась выступать не больше часа, но увлеклась прекрасной и печальной песней о влюбленных, навеки разлученных жестоким ветром, и вдруг снаружи все потемнело – в тот самый миг, когда песня достигла самой глубины чувства.
Произошло нечто странное. Ладони ее, такие крошечные, стали расти, гитара запела лихорадочно и не в лад. Кожа стала покрываться волосами, а лицо, постепенно грубея, превратилось в морду.
– Нет! – закричала она. Или, может быть, взвыла, когда ее остроконечные ушки сделались еще более заостренными, а волосы на руках превратились в подобие шерсти. – Нет, я не позволю этого! Не здесь, не сейчас! Слишком рано! Властью своей волшебной крови повелеваю тебе: покорись! – И с этим последним словом трансформация завершилась. Волосы исчезли с ее рук, лицо сделалось нормальным, хотя голос остался более хриплым, чем обычно. Не успев убрать гитару в чехол, она оставила ее на стойке, и помчалась по деревянной лестнице к двери. Я слышала, как она выбежала из моего подвала в переулок и помчалась дальше, слышала ее резкое и хриплое дыхание.
Антония не появлялась три дня – пока луна не пошла на ущерб. А когда пришла и стала петь, голос ее звучал еще печальнее, чем прежде. Его переполняла такая жгучая страсть, которая превращала наши внутренности в фондю из чувств.
Примерно в то же самое время я думала о франшизе. (Да-да, это часть моей истории). Заведение во Фриборо прекрасно работало, и я хотела открыть еще один бар по ту сторону Триады, в городке Ивнинг-Фоллз, Вечерние Водопады. Главная проблема заключалась в том, что как-то неловко открывать бар, посвященный мистическим и мифологическим покровителям, в одном торговом ряду с церковью Примитивных Баптистов, педикюрным салоном, и чем-то под названием «Бар-Бэ-Кью», прямо на сороковом хайвее. В Ивнинг-Фоллз было очень мало подходящих мне укромных уголков, причем все эти кварталы были жилыми.
Возможно, вы все же бывали у Рашели, так что уже знакомы с моим мнением о джентрификации. Но если вдруг это не так… [Примечание редактора: следующие десять абзацев рукописи посвящены гневному обличению комиссий по джентрификации и сравнению их с гигантскими плотоядными тростниковыми жабами. Этот текст вы можете найти в Сети по адресу www.monstersofurbanplanning.org]
О чем это я? Ах да, о франшизе. Я, конечно, знакома со всякими ведьмами и посредниками, которые без труда в среду убедят вас в том, что завтра вторник, однако навести сглаз на целый комитет по градостроительству гораздо сложнее. Я задумалась о том, как обвести вокруг пальца всю эту компанию. И тут я вспомнила, что плачу зарплату очаровательная певице-фее, которая иногда покрывается волчьей шерстью.
Глаза Антонии сделались еще больше и губы задрожали, когда я попросила ее спеть на вечеринке, на которую я пригласила элиту проектировщиков городка Ивнинг-Фоллз.
– Не могу, – ответила она. – Я бы с радостью сделала все, что в моих силах, чтобы помочь тебе, Рашель, но я боюсь появляться там, где меня могут узнать. Кроме того, моя песня предназначена не для всех, а только для заблудших и впавших в отчаяние. Нельзя ли мне просто остаться здесь… играть для твоих завсегдатаев?
– Подумай сама, – сказала я подтолкнув ее к наименее плотоядному из моих табуретов. – Я была добра к тебе, хотя любой другой уже давно позвонил бы по номеру, на вон той картонке из-под молока, чтобы получить награду за информацию о тебе. Между прочим, за тебя обещали золото фей! Настоящее, а не такое, которое исчезает через час. Не стану даже упоминать о том, что ты в любой момент способна покусать моих клиентов, и они превратятся в оборотней. Честно говоря, им это пошло бы только на пользу, а мне принесло бы больше чаевых. Но, как говорится, рука руку моет, даже если одна из этих рук иногда оказывается щупальцем. Или когтем. Хотя ты, наверное, не захочешь, чтобы кто-нибудь из Жрецов-Осьминогов Уилмингтона омыл какую-нибудь часть твоего тела, если только тебе не хочется, чтобы на твоем теле появились нестираемые и загадочные татуировки, оставленные чернилами спрута. О чем это я?..
– Ты пыталась шантажировать меня, – проговорила Антония с хрупким достоинством. – Очень хорошо, Рашель. Ты показала, из чего сделана твоя дружба. Я сыграю на твоей вечеринке.
– Прекрасно. Именно этого я и хотела. – Черт побери, давно пора написать пособие «
Мы вместе устроили настоящий пир в Квакер-холле со всей подобающей ситуации рваной свининой[26] и жареной окрой[27]. Конечно, если учесть, что большинство гостей имели отношение к застройке города, следовало бы предложить им запеченную девственницу. Я серьезно.
Итак, на чем же я остановилась? Ах, да. Публика как обычно состояла из церковных леди, второсортных политиков, местных бизнесменов, и так далее. Двое мужчин выделялись на их фоне, как два хорнетавра на бое быков.
Себастьян Валькур был рослым, с тонкими скулами и высоким лбом, с роскошными волнистыми и темными волосами, которые, вероятно, приходилось сушить феном не меньше часа. На нем был прекрасный костюм, однако рубашку он носил расстегнутой до пупа, открывая безволосую и
Другой удивительный красавец по имени Гилберт Лонгвуд тоже был высокого роста, крепкого сложения и напоминал классическую статую. Его руки были похожи на морские утесы; торс, увенчанный крупной головой с квадратной челюстью был подобен мраморному бюсту – с той лишь разницей, что в глазах были зрачки. Он протянул мне руку и от этого каменного рукопожатия колени у меня подкосились. Впрочем, Гилберт и Себастьян видели на этой вечеринке только одну женщину.
Как только Антония заиграла, все остальные развлечения закончились – собравшиеся плотно обступили ее, и мне без особого труда удалось бы получить от них разрешение даже для того, чтобы устроить в церкви площадку для боулинга. Потом, когда я разговаривала с Гилбертом, Себастьян балетным пируэтом перелетел через зал, приземлился перед Антонией и в изящном поклоне поцеловал ей руку, что-то произнес, и она рассмеялась.
– Какой увлекательный прием, – проговорил Гилберт, стараясь не замечать акробатические ухаживания Себастьяна. – Не думаю, чтобы хотя половина собравшихся проявлял подобные эмоции с того дня, когда несколько лет назад городской историограф устроил самосожжение. – Звуки его голоса казались мне звоном гонга, доносившимся из крипты. Смысл того, что говорил Гилберт, почти ускользал до меня, но я поняла, что он – сын богатого скульптора, представителя самого видного из семейств, населявших Ивнинг-Фоллз.
Наконец Гилберт перестал притворяться, что не обращает внимание на Антонию.
– Да, – проговорила я. – Это моя находка. Я открыла ее и научила всему, что она знает. Но кое-какие тайны приберегла для себя, если вы понимаете, о чем я, а я в этом не сомневаюсь.
Я подмигнула ему.
– Прошу простить меня, любезная леди, – произнес Гилберт, кланяясь. В его исполнении это движение напоминало разводной мост: сперва наклон, потом подъем. Он направился через весь зал, старательно обходя желавших расспросить его о планах по застройке города (вот шакалы!), к Себастьяну, который в это самый момент чокался бокалом вина с Антонией.
Я стояла далеко и не слышать подробностей разговора, однако выражения их лиц сообщили мне все, что следовало знать.
Губы Себастьяна улыбались, но янтарно-зеленые глаза пылали страстью к Антонии, даже когда он сказал что-то резкое Гилберту. Тот улыбнулся в ответ, и замысловатый и остроумный выпад Себастьяна отскочил от его гранитной физиономии. Он с вожделением смотрел на Антонию, которая, слегка покраснев, изучала глубины бокала с безалкогольной вишневой газировкой.
Так рождался любовный треугольник, способный вспороть своими углами твое тело и отдать трепещущие внутренности на поживу всевозможным инфекциям, включая резистентный к лекарствам стафилококк, изводивший меня в последнее время. Я всегда мою руки дважды, сперва антибактериальным мылом, потом святой водой. О чем это я?