Нил Гейман – Пляска фэйри. Сказки сумеречного мира (страница 87)
Я сдержал слезы, чтобы не испортить радость от встречи.
– Она украла это у одного из Людей на корабле, и сберегла для тебя.
Он извлек небольшой квадратик бумаги и начал его разворачивать, а когда покончил с этим нелегким делом, разложил на столе и тщательно разгладил руками.
– Это День, – сказал он.
И верно, там было ярко-желтое солнце, синее небо, пляж из чисто-белого песка, на который накатывали прозрачные, как хрусталь, бирюзовые волны. Когда Маглету пришло время улетать, он сказал, что сохранил мой топор, и он много раз ему пригождался. Еще он сказал, что на борту корабля много других уилнитов, и у них там вполне приличная община.
Мы не стали говорить друг другу «до свиданья». Он погладил Фарго по голове и взошел на спину своей белой птицы.
– Спасибо тебе, Илин-Ок, – сказал он и исчез.
Если бы не портрет Дня, впору было бы решить, что мне все приснилось.
Волны уже одолели внешнюю стену, и теперь море плещется вокруг фундамента замка. Я сложил картину с Днем и теперь она живет в мешочке на шнурке у меня вокруг шеи. Фарго ждет меня на башне, откуда мы с ним будем наблюдать последние мгновения Быстротечности. Но я хочу записать еще несколько мыслей, прежде чем отправлюсь к нему. Когда я впервые стал собой – Илин-Оком, – меня очень беспокоило, хорошо ли я выбрал себе дом, но теперь, полагаю, не осталось уже ни малейших сомнений: Быстротечность воистину была всем, о чем я мог только мечтать. Точно так же я много раз спрашивал себя, правильно ли живу, но теперь, в мои последние минуты, воспоминания о том, как шепотом лает Фарго, как волнуется сердце в пылу битвы с крысами, как чудесно рыбачить на озере, о лике Луны, о вкусе ежевики, о ветре, о честной и прямой натуре Зеленого, о мальчике, держащем меня за руку… о том, как летать на ночной птице, как возлежать рядом с Мейвой на ложе из створки мидии – все они затопляют меня, как прилив. Что же это все значит? Какой смысл несет? – спрашивал я себя всю дорогу. И отвечал: – Это значит, что ты прожил хорошую жизнь, Илин-Ок.
Я слышу, начали рушиться стены. Надо торопиться. Я не хочу ничего пропустить.
Джеффри Форд – автор трилогии, состоящей из романов «Физиогномика» (лауреат Всемирной премии фэнтези 1998 года), «Меморанда» и «Запределье». Его самая свежая работа – «Портрет миссис Шарбук» – была снова номинирована на Всемирную премию фэнтези. Короткие рассказы Джеффри публиковались во многих журналах, а также в антологиях «Зеленый рыцарь»,
Джеффри Форд живет в Нью-Джерси с женой и двумя сыновьями. Он преподает литературу и писательское мастерство в Брукдэйлском общественном колледже (округ Монмут, штат Нью-Джерси).
Ребенком я рос на Лонг-Айленде. Каждое воскресенье папа покупал «Дейли Ньюс», а в этой газете был раздел цветных комиксов с такими персонажами, как Дик Трейси, Принц Вэлиант, Фантом и так далее. Больше всего я любил полностраничные комиксы, не разбитые на кадры, – такие, одной большой иллюстрацией. В них речь шла о целом народе ростом где-то с мизинец, под названием «тинни-уинни». Они, как умели, выживали в нашем огромном мире; особенно мне запомнилась картинка из какого-то осеннего выпуска: один из них едет верхом на дикой индейке, а его товарищи собирают огромные желуди среди листьев – каждый лист размером с летучий ковер. Отвага и сплоченность тинни-уинни совершенно захватили мое воображение: мне, ребенку, окружающий большой мир за пределами моего привычного безопасного мирка тоже казался совершенно необъятным. Наверняка тинни-уинни приложили свою крохотную ручку к написанию «Хроник Илин-Ока».
Другим источником вдохновения стал сам океан. Каждое лето я отправляюсь на пляж, чаще всего на Лонг-Бич Айленд у побережья Нью-Джерси. Ничто так не помогает сопоставить собственную крошечную жизнь с масштабами вселенной, как океанская необъятность, – и ничто так не помогает понять, насколько важно для вселенной каждое живое существо, будь оно хоть большим, хоть маленьким. Думаю, в этом для меня и сокрыта тайна очарования фэйри. Это напоминание о том, что всякий крошечный и, казалось бы, незначительный уголок природы на самом деле полон жизни, что он сложен и важен и заслуживает того же уважения, с которым мы обычно относимся к нашим друзьям и семье.
Увидимся у моря!
De la Tierra
Пианистка забарабанила левой рукой, роняя все пять пальцев на клавиши, – как будто они весили слишком много, чтобы держать их на весу. Ритмы левой отскакивали от тех, что она выводила правой, и от тех, что она пела. Как будто в этом маленьком худеньком теле уместилось три разных человека: по одному – на каждую руку и еще один – в горле. К счастью, все трое твердо знали, что делают.
Он пропустил узкую струю текилы по языку, дал ей согреть рот и лишь затем проглотил. Жалко, что он не умеет играть. Можно было бы подойти в перерыве, спросить, нельзя ли присесть, – эдак вальяжно, с саксофонным футляром в руках… или с кларнетом. В три часа утра он все еще был бы здесь, они бы вдвоем джемовали, а официанты уже мыли полы.
Отличное место для трех утра. Куда лучше, чем скатывать ковер, жечь перчатки, выбрасывать нож через перила моста. Фигурально выражаясь, разумеется.
Не такие уж они и разные – она и он. В нем тоже живут несколько человек, и они все прекрасно знают, что делают.
Разница только в том, что у тех, которые в нем, есть имена.
–
Слишком юная с виду, чтобы ее пускали в бар, не говоря уже о половине чека за ночь чаевыми. Наверняка посылает все до последнего гроша домой,
Он вообще-то и сам был слишком молод, чтобы законным образом глушить спиртное в публичном месте, но его это совершенно не волновало. Через полтора месяца ему стукнет двадцать один. Кому-то придется закатывать вечеринку.
–
Официантка одарила его улыбкой.
– Ты откуда? Из Чиуауа?
– Из Бербанка.
Какая ей разница, откуда он? Не надо было отвечать по-испански.
– Нет, я про твой народ – откуда он? Моя лучшая подруга вот из Чиуауа. Ты с виду прям ее брат.
– Стало быть, она с виду американка.
Кажется, он ее обидел.
– Все откуда-то приехали.
Она про «всех» вообще или про «всех, кто такой же темнокожий, как мы»?
– Угу. Будете у нас, в Лос-Анджелесе…
Он тепло попрощался с текилой – будто с другом в аэропорту обнялся – и толкнул стакан к ней. Она грохнула посуду к себе на поднос и зашагала к бару. Вот, теперь и багаж уехал по ленте… Он устало потер переносицу.
–
Он положил на стол десятку и придавил уголок банкой со свечой. Ради подъема сальвадорской экономики можно было бы и двадцатку, но тех, кто дает большие чаевые, запоминают. Он встал и вышел.
Пианистка у него за спиной пробежала все клавиши снизу вверх одним сплошным глиссандо, и это ударило ему по нервам, как крик. Он чуть не обернулся…
–
Как и все остальное вокруг. Все в порядке с этим миром. Он глубоко вздохнул и вышел в свет уличных фонарей и запах жженой нефти.
Бар – в корейском квартале. Цель – в ювелирном, в самом центре Лос-Анджелеса. Начинать всегда нужно миль за пять до цели, на тот случай, если кто-нибудь вдруг вспомнит незапоминаемое. И уважительно относиться к местному населению, даже если оно вряд ли поверит, что ты вообще существуешь.
Он шагнул в тень, разделявшую две неоновые вывески, и проскользнул между, быстрым ходом. Через пять минут он уже был на Хилле и Бродвее. Снова потер переносицу.
–
Сейчас, через три года, он уже по ощущению мог точно сказать процентовку, но все равно проверял – рефлекторно.
Воздух в центре был горячий, как из печки, а вдобавок сухой и неподвижный, даже в этот поздний час. Из ливневок воняло. Он завернул за угол и остановился перед нужным домом.
На первом этаже располагался ювелирный магазин. На окнах – решетки; в контровом свете витрин возвышались обитые шелком стенды – совершенно пустые. На изнанке стекла написано: «
Пора призвать новое имя. Он потер правую ладонь левым большим пальцем.
Магеллан ответил. Не словами – это не его вотчина. На фоне темноты в глубине магазина проявились белые линии, словно рисунок на граттажной доске. Понятно, что они на самом деле не в магазине, но его глазам на это решительно наплевать. Картинки просто показывались там, куда он в настоящий момент смотрел. Первая – разрез здания: лестничный колодец слева, площадки, коридоры к каждой двери. И цель – словно выхваченная большой линзой: четвертый этаж, спереди.