Нил Гейман – Пляска фэйри. Сказки сумеречного мира (страница 72)
– Разумеется, нет. И нет, мне не нужна лекция по присмотру за малолетними…
В животе у меня упало. Теперь ясно, почему фэйри вызвал у Мо такой ужас – а не обычное для нее любопытство. И почему она пришла ко мне.
– Это был хлеб Пег.
Мо кивнула.
Семь лет назад Пег была костлявой шестилеткой с самым заразительным смехом, какой только звучал в тусклых коридорах «Макмерти» за всю его историю. Сейчас ей тринадцать и она постоянно отвисает у Мо. Она симпатичная добрая девчонка, которая никогда не станет на тебя крыситься, за чем бы ты ее ни поймал и куда бы ни вез. У нее всегда найдется для тебя улыбка и веселое словцо, хотя большущие глаза в это же самое время могут молить красноречивее всяких слов: «Останови машину, дай, я просто исчезну…».
– Пег пострадала? – голос мой звучит, как в тоннеле.
– Она сделала ноги.
– То есть сбежала? Куда?
– Это же Пег. Она может быть где угодно.
– Мо? Ты сама видела, как она уходила?
Мо поникла и стала теребить ящериц на своем дурацком животе.
– Нет. И все свои вещи она бросила.
Во мне поднялось знакомое желание как следует ей врезать, и тут же пропало. Если бы Пег была не у Мо, а где-то в другом месте, я бы так никогда и не узнала, что она исчезла.
– Лиз?
– У Пег большие неприятности.
Еще бы – когда тебя украли фэйри. Я попробовала подсчитать, насколько она постареет. Когда кто-то спит в фэйри-мире, девять минут считаются за год. Ей уже, возможно, за тридцать.
– Почему, Лиз? Что им надо?
– Она убила фэйри, – я взяла себя в руки и ткнула в труп в хлебной рамочке. – Вещественное доказательство № 1 сифонило. Один из снов Пег, вероятно, сбежал. И вбил его в хлеб.
– У них что, аллергия на зерновые, Холмс?
– Нет. Сифонщик застрял в арахисовом масле, начал биться и выпустил большую дозу пиксипыли.
– Пикси-чего?
Я показала на оранжевые крапинки в масле.
– Писки-вот-этого. Пискипыль.
– На вид как пыльца.
– Скорее, как перхоть.
– Фейская перхоть… – несмотря на все увиденное, голос Мо звучал глумливо.
–
– И дальше что? Что случилось с Пег?
– Ее забрали.
– Куда? В страну фей?
– В общем и целом.
Мо запустила дрожащую пятерню в волосы.
– Если она вернется, она станет такой, как ты?
Я сделала вид, что не понимаю, о чем она толкует.
– Отлично. И что мы будем делать?
– Ничего.
Я вытащила труп фэйри из масла, и он тут же съежился до сухой скорлупки. Хлеб я утопила в чашке с кофе, подождала, пока он совсем развалится, и вылила жижу в раковину.
– Ступай домой, Мо.
– Ты пойдешь за ней.
– Нет.
– Ты любишь этого ребенка.
– Мо, ее больше нет.
– Ты пойдешь, Лиз, и я пойду с тобой. А не то…
Я смяла коробку и отправила ее в утилизатор.
– «А не то» – это была угроза. Попробуй представить себе последствия. Хотя чем тебе представлять-то…
– Тебе придется изложить мне их понятным языком.
– Да ну тебя. Я могу всю твою жизнь по пальцам просчитать. Я знаю о тебе все.
Я отстегнула боковую кобуру, вынула личное оружие, открыла сейф и обменяла его на пакетик ампул и таблеток.
– Ты пожалеешь, если пойдешь, Морин Гонзич.
Морин Гонзич оскалилась.
– Первое. Ты будешь делать все, что я скажу. И не ной, если вляпаешься в то, что навсегда изменит твою жизнь.
– Это у вас так летучки проходят, констебль?
– Дальше. Вынимай контактные линзы и надевай очки. И возьми вот это.
При виде таблеток глазки у нее так и засверкали.
– Что это?
– Антигистамины. Совершенно легальные, прости, что разочаровала.
Мо с мрачной рожей заглотнула снадобье. У всего есть свои плюсы и минусы – я тоже в курсе ее подростковых секретов.
– И что теперь?
– Входя в фейский город впервые, ты должна принести дань. Собственной плотью. Придется вытащить один из ногтей на ногах.
Я надеялась, что тут она сдаст на попятный, но Мо и глазом не моргнула.
– Анестетик есть? Или надо, чтобы все было зверски?
Все остальное мы сделали молча. Я произвела операцию, наложила на кровоточащий палец повязку. Потом взяла флакон со старой, можно сказать, выдержанной пиксипылью, смешала с физраствором, набрала в пипетку и закапала по капле нам в каждое ухо.
– Ноготь держи в кулаке, – предупредила я.
Ну, вот оно и началось. В ушах уже звенело, да так громко, что аж больно. Я показала Мо за окно – чтобы она увидела, как замедляется мир. Люди замирали посреди шага, машины плавно сбрасывали скорость и вставали. Густое, крошащееся месиво из пиксипыли, сброшенных цветочных лепестков, осколков опалесцирующей яичной скорлупы заволакивало поле зрения, окутывая все и вся. Под его наносами люди обращались в безликие столбы, а машины и скамейки – в небольшие пологие холмы.
Одни только деревья стояли свободные от этой каши, с тихим свистом сдувая с себя пыль и фейский мусор, – и сияли, окрашивая дневной свет прозрачной зеленью.