Нил Гейман – Пляска фэйри. Сказки сумеречного мира (страница 20)
Что же, в этом-то и есть опасность любви? Теперь у меня больше нет снадобья для защиты, и я не могу обдирать с людей шкурку, как с фруктов, и изучать их гнилое нутро – и вот вам, пожалуйста, я уже любуюсь парнем, показывающим капоэйру. Это наши уличные бойцы, наши факиры: они скачут так, будто из воздуха для них спускаются невидимые лестницы. От этих прыжков с кувырками они превращаются в крутящиеся белые шутихи, забивают земную силу тяжести ногами, пока она не запросит пощады. Парень махался с другими, такими же, похожими на остроконечные звезды. Когда-то давным-давно рабы учили друг друга драться так, чтобы снаружи было похоже на танец… чтобы никто не разглядел кипящего у них внутри гнева.
Я как раз допивала сок маракуйи. Плод страсти… розовый и сладкий. Разве шалость не лучше любви? Я вытащила из кармана зеркальце и поймала луч. Он пронзил понравившегося мне парня, и тот рухнул наземь. Всякий раз, как он поворачивался, я кидалась в него вспышками света, и он валился в пыль. Да что такое на меня нашло? После матча я побежала к нему.
– Тебе не больно?
Он взялся рукой за бок и попробовал отряхнуть от пыли белые штаны. Звали его Жайме, и он мне улыбался: я решила, что сейчас умру – это ж надо какой добрый!
– Не самый лучший мой день, – сказал он, ухмыляясь.
Я уже собиралась возразить, что зато у меня день выдался хоть куда, но тут примчалась какая-то девица в золотом платье-трубе и схватила его за руку. Чуть не плакала, бедняжка, от страха, что вдруг он переломал себе чего-нибудь, когда падал.
– Моя жена, – сообщил Жайме, обнимая ее за плечи и подгребая к себе поближе.
Я по-быстрому чмокнула ее на прощанье, и Жайме, раз такое дело, тоже.
Дома я сижу в ночи за столом. Хорошо, когда гроза заглушает плач. Слезы – соленая вода, мир наших тел, мир морских глубин. Моя мать плывет внутри меня… Как же мне нести ее, надежно укрытую, в радости – дальше?
В кухню на цыпочках прокрадывается отец. Я выпрямляюсь, он вытирает мне лицо, и мы вместе садимся пить ананасную газировку. Болтаем о том, как я вернусь в школу… или поеду в Рио. Мы скверно шутим и стонем от хохота. Он хочет знать, намерена ли я работать на свечной фабрике до конца моих дней. Буду ли я от этого счастлива?
Счастье! Мы оба ржем над этим словом. Я встаю и иду мыть стаканы. Они сверкают, и я убираю их в наш щербатый буфет. Когда лопнет время, как переспевший плод? Я снова навещаю кровоточащую рубинами статую и терпеливо жду, чтобы она рассказала, как боль становится красотой. А потом, в один прекрасный день, я все понимаю. Отец встает рано и отправляется в море на лодке – добывать омаров. Я машу ему с берега. И когда он опускает в воду ловушки и сети, искры Авроры летят вверх, словно желая надавать ему пощечин, а ярость солнца на волнах заставляет поднять взгляд (как и меня – мой) к нашему гигантскому городу. Он тоже весь сверкает – искрится, что твой океан, в котором можно дышать. Сокровища – любовь и ее ослепительные опасности – ждут нас там, словно бы говорит моя мать. Там, среди живущих, – когда мы будем готовы пойти и найти их.
Кэтрин Вас – приглашенный лектор в литературно-творческой мастерской Гарвардского университета (программа Бриггз-Коупленд), а также автор двух романов –
Также ее произведения вошли в антологии
У меня есть кое-какие дальние родственники, эмигрировавшие в свое время с Азорских островов в Бразилию. Я с ними никогда не встречалась и никогда не бывала в Бразилии, но эта страна овеяна для меня флером легенд. Говорят, одна моя тамошняя кузина покончила с собой, бросившись в море. Мне повезло иметь много друзей бразильского происхождения, и они всегда привозят мне волшебные ленточки
Мне всегда очень нравились сказания о Йеманье, королеве океана, и этот чудесный ритуал, когда в день ее празднества люди отправляют по волнам бумажные лодочки с помадой и прочими сокровищами. Эта картина так долго жила у меня в голове, что я сама почти чувствовала морской бриз на коже. Так что вот вам история моей любви и родства с далеким краем, с которым меня связывают только друзья, талисманы, чувства да мысли.
Гора Тэнгу
Андо встретил свою судьбу, когда карабкался вверх по горному склону к дому тетушки Сакуры. Судьба явилась в обличье монаха – и Андо чуть на него не наступил.
Монах лежал поперек тропы, словно бревно, скатившееся с вершины и застрявшее между двумя скальными выступами. Поначалу Андо и принял его за бревно. В лучах заходящего солнца оранжевые одежды монаха казались то ли осенними листьями, то ли хлопьями облупившейся коры. И только подойдя вплотную, Андо заметил остальное: закрытые глаза, до смешного огромный нос и седую бородку. Голову спящего венчал черный токин[38], и по нему, да еще по одеждам, Андо понял, что перед ним – ямабуси, один из горных отшельников, объявленных вне закона.
Андо опасливо огляделся по сторонам, а рука его сама собой потянулась к мечу. Уж не сбросил ли этого монаха кто-то сверху? Может, какой-нибудь гневливый сёгун послал за ним самураев? Но пятен крови на одежде не было, да и голова лежала, по всей видимости, удобно. Похоже, ямабуси и впрямь решил прикорнуть и нарочно пристроился между камнями так, чтобы не скатиться.
Между тем солнце уже садилось, и Андо заволновался: ему предстоял еще долгий путь. С тропы сворачивать не хотелось. К тому же, если монах все-таки мертв, то ему уже ничем не поможешь, а если спит – тем более, лучше его не беспокоить.
Андо поудобнее вскинул мешок на плечо и занес ногу, собираясь переступить через монаха и идти себе дальше.
Из складок оранжевых одежд взметнулась рука, ухватила Андо за подошву сандалии и резко дернула, отрывая от земли. Андо взлетел и, перекувырнувшись через собственный мешок, приземлился, как ни странно, на обе ноги – хотя ни малейшей его заслуги в этом не было.
Теперь он стоял по другую сторону от монаха, а тот по-прежнему лежал как бревно. Глаза так и не открылись, и рука уже снова исчезла в складках одежд.
– Господин? – окликнул его Андо.
Монах даже не шевельнулся.
«Ну и что мне теперь сказать?» – озадачился Андо и почесал за ухом. Солнце уже почти скрылось за горным кряжем по ту сторону долины. Раздумывать над загадкой монаха было некогда.
– Спасибо, – сказал Андо и зашагал дальше.
– Я не дал тебе наступить на меня, а ты, вместо того чтобы извиниться, говоришь мне «спасибо»? – донеслось у него из-за спины. – Это очень необычно. Чрезвычайно странно.
Андо чуть не подпрыгнул от неожиданности.
– Я ни за что бы на вас не наступил! – заверил он, обернувшись к монаху.
– И верно. – Одним движением монах вскочил на ноги, точно молодое деревцо, которое согнули, привязав веревкой, а та внезапно возьми да и лопни. – И, надо думать, ни за что не стал бы заливать мне в глотку расплавленную медь.
Андо заморгал в удивлении:
– Мне бы такое и в голову не пришло! Расплавленную медь?
Монах досадливо отмахнулся:
– Бывало и хуже. Проклятые сюго[39] всё шлют и шлют своих самураев, чтобы извести нас под корень… А тебе, парень, не стоило бы шататься по этой горе совсем одному на ночь глядя.
– Хороший совет от человека, который прилег поспать на этой горе на ночь глядя!
– На самом-то деле, – словно не слыша его, продолжал монах, – тут человека вообще редко встретишь.
И с явным подозрением прищурился на Андо.
– Я иду на вершину этого хребта, – пояснил тот. – Там, под горой Курами, живет моя тетушка, и до конца года я намерен прогостить у нее. Так что уже очень скоро я не буду совсем один… если ты перестанешь меня задерживать своей болтовней, – добавил он и снова закинул мешок на спину.
– Вот, значит, каким манерам нынче учат молодых в городе? Или ты среди тануки[40] вырос?
– Что? – Андо закаменел от гнева. – Я вырос в приличной семье! И мне больше не о чем с тобой говорить, ты, жалкий бродяга! Сдать бы тебя местному сюго – и пускай делает с тобой, что захочет! Льет тебе в глотку расплавленную медь или что там ему еще взбредет в голову…
И с этими словами он ринулся вверх по тропе.
Ярость подхлестывала его, и Андо не сбавлял шагу. До тетушкиного дома, должно быть, уже подать рукой, думал он. Но в последний раз он был здесь еще ребенком. Напрягая глаза, Андо вглядывался во мрак перед собой: быть может, среди деревьев мелькнет огонек, укажет ему дорогу?
Тропа, до сих пор забиравшая направо, круто вильнула влево – и Андо застыл, как вкопанный, едва не столкнувшись нос к носу с тем самым монахом, с которым только что распрощался. Монах опирался на какой-то странный посох и выглядел так, будто стоит тут уже не первый час. Андо невольно оглянулся назад, недоумевая, каким чудом его так опередили. А может, этих монахов двое и они просто решили его разыграть?