Нил Гейман – Невероятные расследования Шерлока Холмса (страница 85)

Г. Ф. Лавкрафт всячески старался придать достоверность своим фантастическим потусторонним созданиям. Для этого он, помимо прочего, использовал стиль предельно детализированного псевдодокументального повествования — например, составлял реалистичные газетные выдержки со встроенными элементами авторского вымысла. Другой прием заключался в повторном использовании одних и тех же имен в различных произведениях и побуждении к тому же других писателей. Лавкрафт считал, что вымышленные имена будут звучать весомее, если окажется, что читатель уже встречал их прежде. Среди его творений наибольшей известностью пользуются злобное божество Ктулху с головой осьминога и книга черной магии «Некрономикон». Того же рода про́клятым фолиантом является «Книга Эйбона», измышленная другом Лавкрафта Эштоном Смитом и названная Лавкрафтом в ряде его собственных сочинений. Кроме того, Лавкрафт часто упоминал Йог-Сотота и Шуб-Ниггурата — злонамеренные божества, а также шогготов — внушительного размера протоплазменных прислужников. Эти создания укоренились в массовой культуре и стали известны даже тем, кто никогда не читал Лавкрафта. Наш следующий рассказ продолжает эту традицию использования знакомых элементов для сопряжения повествования с массивом фантастической литературы.

В качестве летописца расследований Шерлока Холмса я постарался описывать не только его победы, но и поражения. В большинстве случаев острый ум и дедуктивный метод помогали ему справляться с загадками, на первый взгляд неразрешимыми. Случалось, что его выводы оказывались ошибочными в силу неизвестных или непредвиденных обстоятельств — например, в деле о странном поведении миссис Эффи Манро; в других случаях — например, деле о пляшущих человечках или зловещем содержимом письма, полученного Джоном Опеншо, — он слишком поздно оценивал ситуацию правильно, и клиенты погибали.

В небольшом числе расследований о правильности или неправильности его рассуждений просто нет смысла судить, так как выводов вообще не удавалось сделать. Таким было дело мистера Бернуэлла Колби, его невесты и гнусных обитателей приорства[23] Дипуотч. Единственное напоминание об этом расследовании Холмс долго хранил у себя в красной картонной коробке, и если я не описывал те события прежде, то лишь в силу страха, который они поселили в моем сердце. Я пишу о них только теперь, в свете открытий мистера Фрейда, касающихся причудливой деятельности человеческого сознания.

Бернуэлл Колби объявился в нашей квартире на Бейкер-стрит летом 1894 года. Стоял душный лондонский день из тех, что заставляют мечтать о морском побережье или вересковых пустошах Шотландии. Но мне сдается, что закоренелый лондонец Холмс замечал зной не больше, чем рыба — воду; какая бы погода ни царила в городе, свежему воздуху он предпочитал суету и спешку, занятные уличные сцены и диковинные хлопоты, чинимые тесной близостью миллионов двуногих. Что до меня, то смертельный недуг моей несчастной жены не позволял и мечтать о том, чтобы покинуть столицу, а угнетенность духа, вызванная тем же обстоятельством, порой не позволяла мне и думать вообще. Хотя Холмс ни словом, ни взглядом так и не намекнул на мое горе, в те дни он вселял в меня поистине удивительное спокойствие и вел себя как обычно, не предлагая утешений, которые я счел бы невыносимыми.

Насколько я помню, он занимался приготовлением какой-то ужасной химической гадости, когда к нам постучалась миссис Хадсон.

— К вам мистер Бернуэлл Колби, сэр.

— По такой-то жаре? — Холмс взял у нее визитку и повернул, чтобы падал свет. — Бумага плотная, доллар шестьдесят за сотню, отпечатано в Америке с напыщенной сдержанностью, принятой лишь в самых солидных дипломатических кругах, но пахнет… — Он смолк и удостоил миссис Хадсон взора, в котором вдруг обозначился настороженный интерес. — Да, — изрек он. — Я приму этого джентльмена. Ватсон, если вы останетесь, я буду чрезвычайно признателен за непредвзятый взгляд со стороны.

В ответ я сложил газету, в которую пялился уже битый час, не видя ни строчки и собираясь уединиться в спальне. Меня, говоря откровенно, порадовало предложение остаться, и я помог Холмсу быстренько перенести в его комнату перегонный куб и колбы. Когда я взял карточку с обшарпанного палисандрового стола, Холмс выхватил ее из моих пальцев и положил в конверт, который засунул в темный угол книжного шкафа.

— Не будем замутнять дистиллят ваших наблюдений скоропалительными догадками, — сказал он с улыбкой. — Мне будет любопытно прочесть написанное на tabula rasa.[24]

— Считайте меня девственно чистым! — Я уселся на банкетку, а дверь отворилась, и к нам вошел один из ярчайших представителей мужского населения Америки, какого мне когда-либо выпадала честь видеть.

Шести футов ростом, широкие плечи и грудь, длинное лицо; темные глаза под благородными бровями светились умом, а коричневый костюм — сугубо американский, хотя и хорошего покроя — и перчатки из оленьей кожи давали понять, что к дарам благосклонной природы этот человек добавил материальное благополучие. Гость протянул Холмсу руку и представился; тот учтиво поклонился.

— А это мой партнер и секретарь доктор Ватсон, — произнес Холмс, и мистер Колби незамедлительно повернулся для нового рукопожатия. — Все, что вы намереваетесь мне сообщить, можно сказать и в его присутствии.

— Разумеется, — ответил мистер Колби глубоким, приятным голосом, — разумеется. У меня нет секретов — в том-то и беда. — Он покачал головой и издал нечто вроде смешка. — Колби — одно из богатейших семейств Новой Англии; мы торговали с Китаем пятьдесят лет, а с Индией — вдвое дольше, и наши вложения в железные дороги умножат эти доходы на тысячу процентов. Я учился в Гарварде и Оксфорде, и если позволите сказать не хвалясь, достойно выгляжу, не ем с ножа и не сплю в ботинках. А потому — что же во мне такого, мистер Холмс, что опекуны приличной девушки наотрез отвергают мое сватовство и запрещают мне обменяться с ней хотя бы словом?

— Поверьте, я могу назвать десяток причин. — Холмс жестом пригласил его сесть. — И еще столько же, если мы обратимся к списку outré.[25] Не могли бы вы, мистер Колби, назвать мне имя этой несчастной юной леди и обстоятельства, столь оскорбительно лишившие вас благосклонности ее родителей?

— Опекунов, — поправил посетитель. — Ее дядя — достопочтенный Карстерс Делапор, а дед — виконт Гай Делапор из приорства Дипуотч в Шропшире. Этот монастырь — совершенно запущенное, на глазах рассыпающееся готическое строение. Деньги моего семейства спасли бы его — я тысячу раз говорил это мистеру Делапору, и он согласен со мной.

— Странно для человека, отвергающего ваше сватовство.

Колби снова взорвался раздраженным смешком.

— Вы так считаете? Я не с улицы явился, мистер Холмс. Я год проучился у мистера Делапора, жил в его доме на уик-эндах, ел за его столом. Когда я только начинал учебу, готов поклясться: он одобрял мою любовь к Джудит.

— А в чем заключается обучение у мистера Делапора? — Холмс откинулся в своем плетеном кресле, чуть сведя кончики пальцев и пристально наблюдая за лицом молодого американца.

— Полагаю, его можно назвать… антикваром. — Колби заговорил неуверенно, как будто подбирая слова. — Из числа известнейших мировых знатоков древнего фольклора и легенд. На самом деле я и в Оксфорд отправился в надежде учиться у него… Думаю, что по части интеллекта меня можно считать паршивой овцой в семействе Колби. — Он усмехнулся вновь. — Отец завещал фирму мне и моим братьям, но я предоставил им вести дела на их усмотрение. Доля железнодорожных перевозок, выбор путей следования, закупка и погрузка товаров — скучные материи… Я с детства чувствовал, что в мире есть вещи более глубокие — забытые тени, хоронящиеся за искусственным светом газовых фонарей.

Холмс промолчал, но смежил веки, как будто прислушивался к чему-то, скрывавшемуся за словами посетителя. Колби между тем продолжал:

— Я написал Карстерсу Делапору о… некоторых малоизвестных обычаях празднования Ламмаса[26] на окраинах Уэльса. Как я и рассчитывал, он согласился руководить моими исследованиями и в Оксфорде, и затем в окружении книг из его частного собрания — изумительных фолиантов, проливающих свет на древние народные обряды и помещающих ритуалы в исторический и философский контекст, в саму ткань времени! Приорство Дипуотч…

Он очнулся: вздрогнул, взглянул на Холмса, на меня и продолжил рассказ уже более сдержанным тоном:

— Именно в приорстве Дипуотч я впервые встретил Джудит, племянницу мистера Делапора. Ей восемнадцать, она дочь его брата Финча, луч света и средоточие юной чистоты среди этих старых унылых развалин. Джудит только что вернулась из швейцарского пансиона благородных девиц, хотя планы насчет ее вхождения в лондонское общество натолкнулись на семейную нищету. Любая другая девушка из мне известных погрузилась бы в бездну отчаяния, будучи лишена светского сезона.[27] Но только не она! Моя возлюбленная перенесла это с невозмутимой стойкостью, хотя было ясно, что ей грозит похоронить себя в крошечном горном городке, присматривая за ветхим домом и… несносным стариком.

Колби извлек из кармана пиджака тисненый фотоальбом, раскрыл его и показал нам фотографию юной леди. Она была изящна и довольно хрупка, мягкие кудри собраны в шиньон. Глаза лучились светом — голубые или карие, насколько я мог судить по снимку; волосы были неопределенного оттенка: возможно, рыжие, но скорее светло-каштановые, а кожа — бледная, почти прозрачная. Лицо хранило выражение вдумчивой невинности, доверчивое и непринужденное.