Нил Гейман – Монстры Лавкрафта (страница 66)

Доев второй бургер, он снова завел пластинку и прислонился спиной к кровати.

– С кофе или без, не знаю, сколько смогу продержаться без сна.

– Тебе нужно следить, чтобы запись не останавливалась? – спросил я.

– Да.

– Ложись в кровать, поспи несколько часов. Я послежу за пластинкой. Когда отдохнешь, объяснишь мне, что происходит. Мы что-нибудь придумаем.

– Здесь нечего придумывать. Но буду рад, если дашь мне поспать.

Он заполз в кровать и тут же уснул.

Я завел пластинку.

Затем поднялся, развязал туфли Тути и снял их. Нравился он мне или нет, он был братом Алмы Мэй. Кроме того, я бы и врагу не пожелал встретиться с этой штукой из-за стены.

Я сел на пол, где до этого сидел Тути, и, продолжая гонять по кругу пластинку, попытался во всем разобраться. Под эту музыку это было не так просто сделать. Время от времени я поднимался и ходил по комнате, а потом снова садился на пол у проигрывателя, чтобы можно было до него дотянуться.

В интервалах я просматривал блокноты Тути. Они были исписаны нотами и такими же каракулями, какие были на стене. Было сложно сконцентрироваться под это ужасное звучание. Как будто воздух наполняли змеи и лезвия.

Было такое ощущение, что музыка давит на то, что находится за стеной. А что-то с другой стороны оттесняет ее.

Когда Тути проснулся, было уже темно – он проспал добрые десять часов. Я же был измотан слежением за пластинкой и самой этой музыкой. От просмотра блокнотов у меня болела голова, но я не узнал ничего нового с тех пор, как впервые в них заглянул.

Я вышел и купил еще кофе, принес его обратно, и мы с Тути сели на кровать. Пили кофе, он время от времени снова заводил пластинку.

Я спросил:

– Ты уверен, что не можешь просто уйти?

По некоторым причинам я избегал действительно важных вопросов. Например, что это за существо? Что, черт возьми, происходит? Наверное, я боялся услышать ответ.

– Ты видел эту штуку. Я могу уйти. Могу убежать. Но куда бы я ни пошел, оно меня найдет. Поэтому рано или поздно мне придется столкнуться с этим лицом к лицу. Иногда я играю то же самое на гитаре, давая пластинке отдохнуть. Больше всего я боюсь, что она износится.

Я показал на блокноты на полу.

– Что это?

– Мои ноты. Мои записи. Я приехал сюда, чтобы написать несколько песен.

– Это не стихи. Это ноты.

– Я знаю, – сказал он.

– У тебя нет музыкального образования. Ты просто играешь, и все.

– Благодаря пластинке я могу читать ноты, могу писать вещи, которые не понимаю, пока не услышу то, что написал. Все эти значки – это музыкальные ноты, а другие значки – это другие ноты. Ноты, которые я не мог сыграть до недавнего времени. Я даже не знал, что такие звуки вообще возможно воспроизвести. Но теперь у меня в голове столько звуков и значков, что я могу отдохнуть, только когда запишу их в блокнот. Я написал их на стене, решив, что значки и сами ноты смогут сдержать ту штуку, а я смогу убежать. Не сработало.

– Я все равно ничего не понимаю, – признался я.

– Хорошо, – сказал Тути. – Постараюсь получше объяснить, хотя этому нет никакого объяснения. Одни парни, играющие блюз, сказали, что однажды они пришли в местечко в южной части города под названием «Пластинки на перекрестке». Это небольшой магазин пластинок в месте, где пересекаются дороги. Там чего только нет. А управляет этим магазином большой цветной парень с белоснежной улыбкой и налитыми кровью глазами. Они сказали, что видели это место, заглянули внутрь и даже слышали музыку Роберта Джонсона – ее крутил проигрыватель на прилавке. За ним сидел большой мужчина, который жестом пригласил их войти, но они не стали.

Но ты же меня знаешь. Это было прямо то место, куда я хотел пойти. Ну я и пошел. Магазин стоит там, где Саут-стрит пересекает улицу под названием Уэй-лефт. Туда я и отправился. Кроме меня, в магазине никого не было. Повсюду были пластинки – в коробках, на столах. На некоторых были этикетки, на некоторых – нет. Я осматриваюсь, пытаюсь сообразить, что сказать, когда ко мне, улыбаясь, подходит этот большой мужик и заговаривает со мной. У него изо рта пахло, как от немытой задницы, а лицо больше напоминало не черную кожу, а черный камень.

Он сказал: «Я знаю, что ты ищешь». Он полез в коробку и достал оттуда пластинку без этикетки. Их не было на всех пластинках из той коробки. Я подумал, что он просто валяет дурака, желая втюхать мне пластинку. Я собирался было уйти, потому что от его вида у меня по коже побежали мурашки. Ну, он двигался как-то неестественно. Будто у него было что-то не так с ногами, но он все равно двигался, причем довольно быстро. Будто оказывался в новом месте каждый раз, когда я моргал.

Подходит такой к проигрывателю и вставляет эту пластинку. Она начинает играть. Роберт Джонсон. Клянусь, это был он. Никто не мог играть так, как он. Это был он. Но вот в чем дело. Я никогда не слышал такой песни. А я думал, что слышал все, что он записал на винил.

Тути отпил кофе. Он на мгновение глянул на стену, а затем снова завел пластинку.

Я сказал:

– Давай поменяемся местами. Я буду следить за музыкой. А ты пей и говори. Расскажи мне все.

Мы так и сделали, и Тути продолжил:

– Ну, слово за слово, он начинает нахваливать мне эту пластинку, что в конце концов я спрашиваю, сколько она стоит.

«От тебя мне нужно только капельку души блюза. А когда ты вернешься, ты должен будешь купить что-нибудь еще за кусочек души, пока она вся не кончится и я не получу ее целиком. Ты точно вернешься».

Я подумал, что он имеет в виду, чтобы я сыграл на гитаре, потому что я за разговором сказал ему, что занимаюсь этим. Я сказал, что гитара лежит в номере отеля, где я живу, а я без машины, и на то, чтобы взять гитару и вернуться в магазин, уйдет весь день. Поэтому мне придется отказаться от сделки. К тому же у меня заканчивались деньги. Я должен был играть в одном месте тем вечером, но у меня еще оставалось всего около трех долларов и немного мелочи в кармане. Я заплатил за номер за всю неделю, хотя был там всего два дня.

Я рассказал ему все это, а он и говорит:

«Ничего страшного. Я знаю, что ты можешь играть. Я сразу это вижу. Дай мне только каплю своей крови и обещание – и можешь забрать пластинку».

Я собрался тут же уйти из магазина, потому что решил, что парень совсем свихнулся. Но я хотел эту пластинку. Поэтому я сказал ему, что дам каплю своей крови. Не буду врать, Рики, я собирался стащить эту пластинку и убежать. Так сильно я ее желал. Поэтому капля крови ничего не значила.

Он достает иглу для проигрывателей из-за прилавка, подходит ко мне и протыкает мой палец так неожиданно, что я до сих пор не понимаю, как он смог так быстро до меня добраться. Он держит мою руку и капает кровью – заметь – на эту пластинку. Она стекает в спиральные желобки.

Он говорит: «Теперь пообещай мне, что твоя блюзовая душа станет моей, когда ты умрешь».

Я подумал, что это пустая болтовня, поэтому сказал, что он может взять ее. А он говорит: «Когда ты это услышишь, ты сможешь это сыграть. А когда ты это сыграешь, когда ты сыграешь это действительно хорошо, оно придет, как крыса, сующая нос в свежее мертвое мясо. Оно придет».

«Что придет? – спрашиваю. – Ты о чем?»

А он отвечает: «Скоро узнаешь».

А потом он уже стоит у двери, открывает ее и улыбается мне. Клянусь, на мгновение мне показалось, что я мог видеть сквозь него. Мог видеть его череп и кости. Беру пластинку в руку и выхожу. Он тут же закрывает дверь, и я слышу, как поворачивается замок.

Моей первой мыслью было стереть кровь со спиральных желобков, потому что этот сумасшедший ублюдок только что отдал мне пропавшую песню Роберта Джонсона за так. Я достал платок, вытащил пластинку из конверта и стал тереть. Но кровь не смывалась. Она попала в зазубрины.

Я вернулся в этот номер и попытался отмыть кровь теплой водой, но это тоже не помогло. Я очень рассердился, решив, что пластинка не будет проигрываться, потому что кровь затвердела в желобках. Я поставил ее в проигрыватель. Я думал, что игла, возможно, испортит пластинку, но, как только она коснулась ее, музыка зазвучала так же, как в магазине. Я сел на кровать и послушал ее три или четыре раза. Затем взял гитару и попытался сыграть то, что слышу. Я знал, что не смогу этого сделать, потому что хоть звук и не усиливали с помощью электроники, он звучал именно так. Но вот в чем дело – я смог ее сыграть. Я видел ноты, они заполонили всю мою голову. Я вышел, купил эти блокноты и записал туда все, чтобы моя голова не взорвалась, потому что каждый раз, когда я слушал пластинку и пытался сыграть эту песню, ноты, как сверчки, прыгали у меня в голове.

Все это время, что мы разговаривали, я следил за тем, чтобы музыка не замолкала.

– Я забыл о предстоящем концерте, – продолжал Тути. – Сидел здесь и играл до утра. К полудню следующего дня я смог добиться такого же звучания, как на пластинке. А поздно вечером мне стало нехорошо. Не знаю, как это объяснить, но мне стало казаться, что что-то хочет откуда-то высвободиться, и меня это очень напугало. От этого страха все мои внутренности будто связались узлом.

Не знаю, можно ли описать это лучше. Это было очень сильное ощущение. Потом, пока я играл, эта стена разделилась так же, как ты видел, и я увидел это существо. Только краем глаза. Но оно было там. В своем ужасном величии.