Нил Гейман – Монстры Лавкрафта (страница 60)
Он был своего рода ублюдком, смешением двух разнородных видов, как и эти люди. Он сомневался, что хоть кто-то из них знал своего отца. Его собственные дети были их кровными родственниками, но они, по крайней мере, знали отца.
Два самых знакомых ребенка вышли из толпы и пристально посмотрели на него. Их лица менялись. Он ощутил какую-то непостижимую утрату близости, которой у него никогда не было, – обычные воскресные пикники теперь никогда не будут ему доступны.
Энджи вышла на улицу за детьми, затем последовал немелодичный крик отчаянной коровы, и Уокер повалил ее на землю, нанося небрежные удары обеими руками, будто ставшими вдруг свинцовыми. Она была последней нитью, связывающей его с человечеством, но он безвозвратно ее оборвал. Ее дети смотрели на происходящее с таким же равнодушием, с каким песок просачивается на заброшенный порог.
Теперь они вышли из тех далеких столовых гор и пустынь на своих поразительных черных крыльях, на позвоночниках с множеством ножек, открыв рты и гудя, как кровь десяти тысяч кипящих насекомых, как тайные желания звериного стада, как его кровь, готовящаяся покинуть тюрьму из вен, как его кровь, выползающая в полночь общей боли. Ясная линия горизонта расстилалась на небе.
И из всей этой блестящей линии вышли отцы, чтобы вернуть своих детей, хранителей их темной крови. Уокер должен рухнуть, сдаваясь им, когда эти старые отцы безысходных ночей человеческой слабости, объявившие вечный бунт против физических законов вселенной, эти отцы, эти жестокие отцы начнут поглощать.
И вот мы снова встретились
Карл Эдвард Вагнер
Все сидели в «Лебеде». Музыкальный автомат заунывно пел что-то типа «Нам всем бывает больно» или «Нам ото всех бывает больно». Джон Холстен не мог разобрать. Он задумался, почему в Лондоне играет западный кантри. Может быть, там пелось: «Нам всем ото всех бывает больно». Где же «Битлз», когда они нужны? Ну или хотя бы один «битл» для начала. Ну, или два. И Пит Бест. Хоть кто-нибудь.
– Хотелось бы мне, чтобы эту проклятую песню, наконец, выключили, – Холстен хмуро посмотрел на раздражающие его динамики. Сыплешь туда монеты и получаешь звуковые эффекты, громыхающие из игрового автомата вместе с ударами из пинбольного автомата «Рыбные истории». В пабе пахло затхлой плесенью от дурацкого дождя, который шел всю прошлую неделю, и сильно воняло спертым табачным дымом. Холстен терпеть не мог плюшевый макет форели наверху пинбольного автомата.
Маннеринг открыл пакет чипсов и предложил всем. Фостер отказался – ему нужно было следить за уровнем соли. Картер взял хрустящую горсть и пошел к длинной деревянной барной стойке, чтобы изучить меню, написанное мелом на грифельной доске, – оно обещало отличное качество блюд. Он заказал свиные колбаски высшего сорта с картофелем фри и печеные бобы, забыв о том, что ему нужно следить за своим весом. Хромая, Стейн спустился в уборную по злосчастной лестнице. Пора было колоть инсулин. Кросли угостился чипсами и забеспокоился, что скоро настанет его черед платить за пиво. Нужно как-нибудь уклониться. От его пособия по безработице осталось десять фунтов, а следующее дадут только через неделю.
Сегодня их было шестеро, а когда-то их собиралось восемь или десять. За последние двадцать лет это стало ежегодной традицией – Джон Холстен приезжал из штатов на каникулы в Лондон, где обычно собиралась компания, чтобы выпить и хорошо провести время. В прошлом году рак почек забрал МакФеррана – и это случилось с человеком, который всегда заказывал стейк и пирог с почками. Хайлз сбежал на побережье Кента, надеясь, что морской воздух избавит его от проблем с сердцем. Марлин был где-то во Франции, но никто не знал, где именно и поборол ли он свою наркотическую зависимость.
Так все и получилось.
– За друзей, которые сейчас не с нами, – предложил Холстен, поднимая бокал. Тост был хорошо принят, но воспоминание о тех, кто должен был быть здесь, привнесло немного уныния.
Джон Холстен был американским писателем со скромными средствами, но хорошей репутацией. Он принимал, так сказать, небольшую помощь от своих друзей. В целом его считали одним из лучших писателей последнего поколения лавкрафтовской школы – жанра, вышедшего из моды в наш век бензопил и поедающих плоть зомби. Однако он имел достаточно преданных поклонников, чтобы обеспечить ежегодную поездку Холстена в Лондон.
Он слегка наклонил свой стакан с пивом. Над ободком он увидел вошедшую в бар фигуру в желтом плаще. Он без колебаний продолжил пить, разве что глотая немного быстрее. Бледная маска посмотрела на него совершенно бесстрастно. Мимо прошла американская парочка. Они с сильным нью-йоркским акцентом спорили, стоит ли тут есть. На мгновение синеволосая женщина вздрогнула, проведя рукой по разорванному плащу.
У Холстена были прекрасные светлые волосы, зачесанные назад, и голубые, беспокойные глаза. Он был чуть ниже шести футов ростом, а под его синим костюмом-тройкой скрывалась плотная мускулатура. Ему было за шестьдесят.
– Жаль МакФеррана, – сказал Маннеринг, доедая чипсы. Картер вернулся от барной стойки с тарелкой, и Кросли с жадностью посмотрел на нее. Фостер покосился на свой пустой стакан. Стейн вернулся из уборной:
– Ты о чем?
– О МакФерране.
– Очень жаль. – Стейн сел.
– Моя очередь, – сказал Холстен. – Не поможешь нам, Тед?
Человек в рваном желтом плаще смотрел, как Холстен встает. Он уже заплатил за всех.
Тед Кросли был несостоявшимся писателем литературы ужасов – сорок рассказов за двадцать лет, за большинство из которых он не получил ни цента. Ему было сорок, он лысел и переживал из-за своего отрывистого и сухого кашля.
Дэйв Маннеринг и Стив Картер держали книжный магазин, над которым жили. Закоренелые холостяки, плывущие по течению еще с викторианских времен. Маннеринг был худым, темноволосым и хорошо одетым ученым. Картер – рыжеволосым ирландцем, более крупным, и любил носить регбийные футболки. Им обоим было около сорока.
Чарльз Стейн коллекционировал книги и жил в Крауч-Энде. Его лицо имело сероватый оттенок, и он был весьма озабочен своим диабетом. Ему тоже было около сорока.
Майк Фостер был высоким и стройным книжным коллекционером из Ливерпуля. На нем были кожаная куртка и джинсы. Он беспокоился из-за своего давления после того, как в прошлом году перенес сердечный приступ, который чуть не стал для него смертельным. Он медленно увядал. Ему было около сорока.
Когда Холстен и Кросли вернулись от барной стойки с полными кружками, за их столом уже сидел человек в бледной маске. Не было необходимости брать седьмую. Холстен сел, стараясь не смотреть в глаза, светящиеся за бледной маской. Он был недостаточно быстр.
– С тобой все в порядке? – его тряс Маннеринг.
– Извините, – все смотрели на Холстена. – Наверное, это из-за разницы часовых поясов.
– Ты здесь уже две недели, – заметил Стейн.
– Я просто устал, – ответил Холстен. Он сделал большой глоток и ободряюще улыбнулся. – Видимо, я уже становлюсь слишком старым для этого.
– Ты в лучшем состоянии, чем большинство из нас, – возразил Фостер.
Рваный плащ следил за ним из-за плеча. Его следующий сердечный приступ станет роковым. Человек в бледной маске пронесся мимо.
Маннеринг попивал пиво. В следующий раз он закажет только половину пинты – он переживал за свою печень.
– Восемнадцатого ноября тебе будет шестьдесят четыре, – у Маннеринга была отличная память на даты, и недавно он написал большое эссе о Джоне Холстене для журнала ужасов. – Как тебе удается оставаться таким подтянутым?
– У меня на чердаке лежит портрет,[69] – Холстен говорил эту шутку много раз, но она всегда звучала смешно. И ему должно было исполниться не шестьдесят четыре. Несмотря на то что было указано в его книгах.
– Нет. Серьезно, – Стейн на следующем круге собирался пить пильзенское пиво. Он побаивался смешивать алкоголь с инсулином.
– Джон? Ты уверен, что хорошо себя чувствуешь? – Стейн не обращал внимания на бледную маску, выглядывающую из-за его плеча.
– Упражнения и витамины, – ответил Холстен. Он решил, что Стейн, возможно, и протянет еще пару лет.
– Видимо, это и вправду тебе помогает, – настаивал Маннеринг. – Ты почти не постарел с тех пор, как мы познакомились здесь, в Лондоне. А это было сотню лет назад. Все остальные из нашей компании быстро разваливаются на части.
– Попробуй заняться бегом и пить пиво только по особым случаям, – придумал Холстен.
– Я лучше буду просто бегать, – заметил Картер, поднимаясь на второй круг. Он прошел мимо рваного плаща. Картер никогда не будет бегать.
– Я купил довольно хороший экземпляр «Изгоя», – сообщил Фостер, пытаясь сменить тему. – На нем немного бурых пятен и он был в перепечатанной суперобложке, но отдали по неплохой цене.