Нил Гейман – Лучшее за год 2003. Мистика, магический реализм, фэнтези (страница 89)

Конечно же, ничего нельзя было поделать. Между бывшими любовниками произошла очень неприятная сцена. Ее слезы и обвинения не смутили его. Так ему даже легче оказалось напустить на себя неприступный вид. После объяснения он провел вечер в клубе, где выпил почти целую бутылку кларета. По пути домой зашел на полчаса в часовню. Молитва укрепила его дух, сотворив твердый сплав из неловкости, стыда, презрения к себе и слабости. Теперь он будет сильным — это то, что требует Христос. Он не станет больше грешить.

Новый настрой включал решимость отгородиться от Мэри даже в мыслях; он сумел притвориться, что ее нет. Несколько недель его уловка удачно срабатывала. Он, казалось, забыл, что такая девушка существует на белом свете. Только иногда по ночам, когда он не отказывал себе в удовольствии предаться нечистым мыслям и мастурбировать, ее образ врывался в его мысли, и это заставляло его прекращать унизительное занятие.

И вот, спустя месяц с небольшим, он ее встретил, она стояла возле будки, собираясь заплатить за проход по Лондонскому мосту. Он поспешил за ней, сомневаясь, действительно ли это ее лицо мелькнуло под капором.

— Простите, мадам, — сказал он.

Она обернулась и безучастно посмотрела ему в лицо, не выражая ни радости, ни неудовольствия.

— Мэри, — сказал он, подойдя ближе. Живот у нее был плоский.

— Не смотрите, — проследив его взгляд, упрекнула она. — Это нехорошо.

Пятнышки света расплывались по поверхности реки, будто яркие мазки, оставленные кистью художника. Он не знал, как спросить.

— Не терзайтесь, сэр, — проговорила она, заливаясь красно-фиолетовой краской, и голос был таким злым, какого он у нее никогда не слышал. — Ребенок не станет угрожать вашей фамильной чести. — Последнее слово она произнесла как «чести».

— Не понимаю.

Она немного помолчала.

— Ну, один мой друг знает доктора. Не то чтобы тот был настоящий доктор, если вы меня понимаете…

— О, — мягко сказал Бейтс, сознавая, что произошло.

Они уже прошли треть моста. Солнечный свет становился ярче, и Темза сверкала и искрилась, как будто была покрыта льдом. Во рту у Бейтса пересохло.

— Что ты с ним сделала? — спросил он.

Боль в груди нарастала, как будто его ребра ломались и сдавливали легкие.

— С ним?

— С ребенком… — проговорил он, не узнавая своего голоса. Она с полминуты пристально глядела на него, лицо ее было неподвижным, лишь глаза расширились.

— Я его похоронила. Подкопала иод живую изгородь у церковного кладбища в Сомерстауне и похоронила там сына.

На протяжении многих дней Бейтс не мог изгнать этот образ из памяти. Его ребенок, его сын похоронен и смешан с землёй. Ему снилось это маленькое существо с закрытыми глазами и ртом, сморщенным от холода. Он представлял его с волосами, длинными и светлыми. Он представлял его крошечным, размером с лилипута. В этом сне он разгребал землю ногами, зная, что под ней лежит его похороненный ребенок. Золотая нить натирала ему запястье. Он видел уличных уборщиков, мальчишек в коричневом, где-то вдалеке они склонялись головами друг к другу и о чем-то говорили. Может быть, он смотрел на них через окно. Один из них зевнул. Но Бейтс был в комнате с плисовыми шторами. Золотые нити сплетались в паутину. Золотая нить натирала ему запястье. Крошечная ручка ребенка тянулась к нему, и когда она касалась его, он чувствовал ее невыносимый холод и громко вскрикивал.

В этот момент он просыпался.

[5]

Девятнадцатого ноября французские войска форсировали Ла-Манш. Наиболее ожесточенное сражение произошло на северо-востоке Англии; с военной стремительностью британские войска отступили на заранее подготовленные позиции в районе Сент-Квентина и в самом городе — траншеи были вырыты в начале кампании — и закрепились там. Но французская армия получила подкрепление. Три батальона регулярных войск штурмовали позиции британцев, а затем первый великанский корпус пошел в атаку на восточном фланге. Оружие, которое несли великаны, было тоже гигантских размеров: здоровенные деревянные дубины с насаженными на них массивными железными кольцами, огромные самопалы, что стреляли разрывными снарядами бочкообразной формы. Из них бробдингнежцы стреляли с плеча, целясь вниз. Картечины, на которые разрывались эти снаряды, были начинены греческим огнем.[24] Великаны оказались замечательно нечувствительными к ружейным пулям.

Битва при Сент-Квентине оказалась, вероятно, самым значительным сражением за всю войну. Регулярные войска штурмовали английскую линию обороны одновременно с двух направлений; великаны из бробдингнежского отряда, передвигаясь среди сражающихся с намеренной, величавой медлительностью, крушили направо и налево, орудуя длинными шестидесятифутовыми копьями с утяжеленными металлическими боевыми наконечниками весом в тонну. Их огромные самопалы повергали в хаос ряды англичан. Один полковник просто побелел, когда ознакомился со сводкой о потерях.

— Если бы это были не трупы, а фунты стерлингов, — сказал он своему адъютанту, — мы бы здорово разбогатели.

Его острота мигом облетела весь лагерь. Мрачная шутка вполне соответствовала действительности, ибо и в самом деле у английской армии было много трупов, но мало денег. Однако главнокомандующий все же отправлял повторявших ее на виселицу по обвинению в государственной измене даже тогда, когда остатки армии отступили к побережью. Сам же он дал деру в тот момент, когда авангард французов пробивался через лагерь мимо болтающихся тел повешенных.

Английские войска уходили из Сент-Квентина, переправляясь через Па-де-Кале. Приказы о строительстве линии редутов игнорировались, а те, кто все-таки их выполнял, принимали геройскую смерть. Командиры подразделений пытались координировать эвакуацию войск на пляжи возле Кале, но французы нажали и планомерная погрузка на суда превратилась в беспорядочное бегство. В конце концов бробдингнежцы снова оказались в воде, они нападали на шлюпки и отправляли их на дно. Слышались крики, пальба, повсюду царили беспорядок и замешательство. Потери англичан были даже больше, чем в сражении при Сент-Квентине.

Трупы английских солдат перекатывались в прибое, песок набивался в их рты, волосы, в невидящие глаза.

Бейтс следил за новостями, с боязливой жадностью прочитывая наспех свежие газеты. Как любой англичанин, он желал поражения французам. Но он также желал им победы, которая означала бы и победу угодного Господу дела, которому он посвятил себя. В итоге он не знал, чего хочет. Он хотел спать, но был способен только беспокойно метаться и ворочаться на грязных простынях.

Слуга исчез, и это не удивило Бейтса. Люди покидали столицу.

Второй и третий великанские корпуса переплыли Ла-Манш, таща за собой баржи с войсками. Английская армия, призвав на службу резервистов и поставив под ружье всех мужчин, каких только можно было найти, собралась на холмах южнее Кентербери. Коммивояжеры и проезжие передавали новости. «Ужас, похоже на конец света, — говорили они. — На Гэдсхилл проповедник вещал, что конец света близится. Эти гигантские люди несут гнев Божий».

Поток беженцев из Лондона увеличился. Бейтс, к удивлению своему, обнаружил, что переживает один из периодов кипучей деятельности, который не очень-то соответствовал тому, что происходило вокруг. Он поднимался сравнительно рано и бродил по лондонским улицам, бесстрастный, как сторонний наблюдатель. Он смотрел, как слуги грузят пожитки на повозки возле богатых особняков на Мэйфейр; смотрел, как лавочники заколачивают окна магазинчиков, а их жены заворачивают в носовые платки своих поскуливающих лилипутов. На Грейт-Норт-роуд он видел, как огромная, пульсирующая людская змея уползает к горизонту; люди шли, устало тащились, торопливо шагали или, пошатываясь, брели, катились ручные тележки и конные повозки; мужчины волокли огромные тюки в ярды высотой, набитые брякающими горшками и свернутой одеждой, женщины несли детей и вели на привязи домашний скот.

Бейтс простоял больше часа, наблюдая за медленно ползущим людским потоком, казалось, таким же неистощимым и бесконечным, как сама Темза. Мимо на рысях шли ополченцы, уличные торговцы расхваливали свои товары, заводные устройства летали туда и сюда над толпой, пересекая дорогу во всех направлениях. В конце концов Бейтс побрел обратно в город, зашел в свой клуб. Там был один Хармон, да еще повар в задней комнате.

— Боже мой, что происходит, — пробормотал Бейтс.

Хармон рассыпался в извинениях, он знал свое дело и делал его в любых условиях.

— С ланчем не будет проблем, сэр, если вы хотите поесть. Бейтс поел. Его мысли возвращались к увиденному. Есть ли возможность убедить генералов в том, что Англия терпит поражение из-за пренебрежения Божьими заповедями? Парламенту следовало бы выпустить воззвание, освобождающее лилипутов, и тогда Божье сияние, несомненно, снова снизойдет на Его народ. Он медленно побрел домой, и путь на Кавендиш-сквер занял у него времени вдвое больше обычного. У дверей его ожидал какой-то незнакомец.

— Сэр, — проговорил он, шагнув вперед. — Вы мистер Бейтс? Этих слов хватило, чтобы выдать французский акцент. Бейтс вдруг испугался.

— Что вам угодно?

— Успокойтесь, сэр, успокойтесь, — сказал незнакомец. — Я полагаю, вы — друг мистера д'Ивуа?