Нил Гейман – Лучшее за год 2003. Мистика, магический реализм, фэнтези (страница 21)
— Как в школе? — спрашивает он.
— Клево, — отвечает Майк просто для того, чтобы внести ноту разнообразия. Каждый день он говорит «нормально», нужно же когда-то становиться менее предсказуемым.
Эван, видимо, не замечает отступления от заведенного порядка, целиком погруженный в свое дело. Он не рвет бумагу в мелкие клочки. Он действует методично и тщательно — лишь тонкие длинные полоски, отрываемые медленно, чтобы производить побольше шума. Только после того, как полоска полностью оторвана, она планирует на пол, засыпанный целым ворохом бумаги. Эта новая грань проявилась в цельной натуре Эвана две или три недели тому назад. Видимо, он проснулся однажды днем и решил, что с этой минуты он заменит собой типографскую гильотину.
Майк едва выдерживает всю эту возню с бумагой, тут любому впору свихнуться, впрочем, если хорошенько подумать, нормальный человек вряд ли пристрастится к такому занятию. Насколько ему известно, Лидия не подозревает, чем занимается днем ее дружок.
Возможно, это какое-то таинственное упражнение для ловкости пальцев, известное только джазовым музыкантам. До встречи с Эваном Майк ни разу не видел того, чтобы все тело было подчинено рукам. Все остальное в Эване — и худые ноги, и узкие плечики, и остриженные чуть ли не до корней волосы, и маленькие круглые очочки — служило лишь подспорьем для его рук. При знакомстве с ним, даже без обмена рукопожатиями, все равно через минуту-другую люди начинали глазеть на его руки — удивительно большие для такого тщедушного тельца, но не толстые и напрочь лишенные неуклюжести. Сравнивать руки Эвана с другими руками — все равно что сравнивать лебедей с утками.
Если мужчины западают кто на ножки, кто на попки, то наверняка должны быть женщины, которые западают на руки, и Лидия, наверное, одна из них.
— Давно хочу тебя спросить, но все как-то не получалось, — подняв глаза, говорит Эван. — Ты не против? — Он словно делает паузу в ожидании, что Майк ответит «против», уйдет из комнаты, заткнет себе уши или выкинет какой-нибудь другой номер. — До того как я к вам переехал, Лидия поинтересовалась твоим мнением?
— Да я теперь и не помню точно. — Как давно они встречаются в общей комнате? Пять-шесть месяцев, наверное. Сейчас жара и духота, а когда Эван переехал, был холод и дождь. — Скорее всего, она просто поставила меня в известность, и все к стене под самой крышей: осы и их гнездо. Почему они всегда устраивают себе жилище на самом видном месте, в нескольких! футах от дверей, где и не хочешь, а все равно их заметишь? Нет, чтобы выбрать укромный уголок, например, прилепили бы свое гнездо на стене, выходящей к соседям, и все жили бы себе преспокойненько — и кто ходит, и кто жужжит. Так ведь нет, обязательно нужно гнездиться там, где весь рой обречен.
Теперь ему придется идти покупать какой-нибудь баллончик, плюющийся химической гадостью, и поливать их этим ядом. Вся крошечная цивилизация ос будет истреблена только потому, что они понятия не имеют о компромиссе. Такая работенка скорее подошла бы Эвану, другой на его месте счел бы ее просто своим
Майк заходит в дом, нарочно громко хлопнув москитной дверной рамой, чтобы Эван наверняка его услышал. Самый большой кошмар для Майка — вернуться однажды домой и застать Эвана за тем, как он играет сам с собой. Лучше быть осой в гнезде в день уничтожения, чем пережить подобное потрясение. Нет, правда, после такого шока ничего другого не останется, как уйти из дома, а если в чем Майк и уверен, то в том, что других домов у него нет.
Он даже не уверен, делают ли такое парни в возрасте Эвана, но безопаснее предположить, что вероятность все-таки существует. Эвану сорок или сорок один, где-то так. Поэтому, с одной стороны, ха-ха, зачем бы им это делать, если у них есть женщины — у Эвана, к примеру, есть Лидия. Но с другой — трудно вообразить, что однажды проснешься и поймешь: к прежним привычкам возврата нет.
Бросив рюкзак на кухне и вынув из холодильника бутылку с соком гуавы, Майк не спеша отправляется в общую комнату, хотя ему всегда казалось, что ее следует называть как-то иначе, придумать запасное имя для тех домов, где ничего «общего» нет. Он идет на звук музыки — это Эван слушает музыкальный центр, как делает всегда во время простоя. Джаз, вечный джаз. Если бы этот тип задумал убить Майка, все, что ему бы потребовалось, — врубить рэп или металл, когда Майк возвращается из школы. Раз — и готово, мгновенный разрыв сердца.
Но на это рассчитывать не приходится, Эван должен погрузиться в джаз, словно пакетик с чаем в стакан кипятка, прежде чем отправляться на окраину города, в какой-то клуб, где он играет почти все вечера. При чем тут разрывание бумаги, Майк понятия не имеет, но Эван просто сидит на краешке кресла и рвет дела. — Через несколько секунд он почувствовал потребность добавить: — Хотя она не стервозничала или другое чего.
На лице Эвана появляется нечто вроде улыбки, но он дарит ее ровненькой полоске бумаги, над которой сейчас трудится.
— Да, конечно… в чем-чем, а в стервозности ее не обвинишь. Нужно иметь доброе сердце, чтобы, как она, принимать участие во всех бродягах.
Майк не собирается с этим спорить и заранее предвидит следующий вопрос: Эвана интересует, каков был бы приговор, если бы Лидия предоставила Майку шанс сказать: «Нет, оставь этого парня, где нашла, пусть себе играет в своем джаз-клубе». Майку хотелось бы честно ответить на его вопрос: «Валяй, Лидия, приведи в дом еще двоих или троих. Кто знает, вдруг они составят бригаду по разрыванию бумаги». Но нельзя так говорить, когда знаешь, что жить под этой крышей у тебя не больше прав, чем у Эвана.
Если честно, отношения Майка с последним парнем Лидии с самого начала отличались беззлобной терпимостью, словно в доме поселился не Эван, а малосимпатичная дворняга. Приласкать такую не хочется, а она в свою очередь не стремится тебя укусить, поэтому большую часть времени они друг друга просто не замечают.
Сейчас он кайфует от музыки, и для большинства обычных людей это приятные минуты, но то, как это делает Эван, дает основания для беспокойства: его восхищение на четверть состоит из неугасаемого негодования, которое то и дело прорывается наружу. Труба выводит сложнейшие пассажи, которые выливаются в одну-единственную ноту, и она тянется невероятно долго, а Эван тащится от нее, и сразу видно, как ему хотелось бы играть в ту далекую, прокуренную, пьяную и рисковую эпоху, вместо того чтобы отправляться каждый вечер в клуб и наигрывать что-то для фона, который едва слышен из-за позвякивания бокалов. Майк как-то раз случайно услышал, что Эван жаловался по этому поводу Лидии.
Эван кивает на музыкальный центр.
— Иной раз послушаешь игру Майлза[7] и понимаешь, что хотя он и находится с публикой в одном зале, на самом деле они в совсем разных местах. Ничего удивительного, что иногда он поворачивался спиной к зрителям и играя, вот как сейчас. — Эван хмуро улыбается и отрывает очередную полоску. — Пианисту такого роскошного фокуса не проделать.
— Пожалуй, тебе следовало бы поменять инструмент на аккордеон.
С виду может показаться, что Эван не понял шутки; больше того, что он всерьез подумал над этим предложением несколько секунд, а затем отверг его, но только из-за хлопотности.
— А тебе следовало бы уйти из школы, — говорит ему Эван. — Брось учебу и узнай, что такое настоящие приключения, пока не поздно.
— На какие шиши?
— С этого и начинаются приключения, я так думаю.
Еще бы он так не думал. Легко ему предлагать такое, не труднее, чем Майку мечтать о том, как он и Чарис отправятся бродить по свету, но это только мечты, не больше. А если Майк такой тупой, что не видит разницы между мечтами и реальностью, что ж, тогда Эвану повезет: он получит и Лидию, и ее дом в полное распоряжение.
Надо отдать Эвану должное, он умеет быть дружелюбным, когда захочет.
— Хотя с другой стороны, — говорит Майк больше для того, чтобы позлить Эвана, заставить его задуматься над перспективой пользоваться гелем для душа из одной бутылки еще долгие годы, — кто сказал, что уже не слишком поздно?
Он предоставляет в распоряжение Эвана и Майлза комнату, где продолжается издевательство над обработанной древесной массой, а сам относит рюкзак в свою спальню — пусть книги там акклиматизируются немного, прежде чем он найдет в себе силы хотя бы подумать о том, что нужно еще позаниматься в этот день. Зайдя к себе, он понимает, что забыл сок гуавы, поставил его на стол на несколько секунд и забыл.
Майк возвращается, но как только подходит к порогу общей комнаты, сразу решает оставить бутылку сладкого нектара на своем месте. Эван его не замечает, Эван думает, что он один в комнате, подносит ко рту полоску бумаги и начинает жевать. Потом еще одну. И еще.
Странное дело, он провел с Лидией больше времени, чем с родной матерью, но ни разу за все эти годы не назвал ее как-то иначе, только по имени. Вероятно, она заслужила большего, но здесь тот же случай, что с «общей комнатой» — никто пока не придумал лучшей альтернативы.
— Ты скучаешь по ней? — Когда-то она часто задавала ему этот вопрос о его матери, и вовсе не потому, что не знала ответа, просто она таким образом поддерживала беседу, когда чувствовала, что нужно преодолеть барьер молчания. Всякий раз она ласково убирала челку с его лба и не торопила, ждала сколько нужно, пока он вновь не обретал голос.