Нил Гейман – Лучшее за год 2003. Мистика, магический реализм, фэнтези (страница 131)

— Лекарь говорит, что это хлороз — зеленая болезнь.

— Это самые уродливые создания из всех, что я когда-либо видел, омерзительнее, чем нарыв, страшнее, чем эта ведьма Руберта.

— Когда я закрываю глаза, я вижу их перед собой, они светятся, словно болотные огни.

— Я тебе не говорил, что моя дойная корова принесла двухголового теленка в прошлом году?

— Попомни мои слова — они помрут еще до первых заморозков. Река вздулась от дождей после бури, что разразилась в горах, но небо над Вулпитом было таким безоблачным и спокойным, что поток несся почти беззвучно мимо берегов. Когда я нес горожан в воде, доходящей мне до груди, я прислушивался к их рассказам и узнал, что зеленые дети несколько дней ничего не ели, хотя перед ними поставили хлеб, мясо и овощи. Я услышал, что, хотя они не ели, но пили из ковша, а девочка иногда даже мыла остатками воды лицо и руки. Один из людей, осматривавших детей для того, чтобы узнать, не спрятано ли у них оружие, сказал, что их волосы красиво подстрижены, зубы у них ровные и белые, а одежда сшита из странной материи с множеством узких бороздок: она спадала складками жесткими, словно кожа, но была мягкой и гладкой на ощупь. Я слышал, как он говорил:

— Они съежились, как только я отошел. Они сжались в комок и заплакали.

На третий день после того, как появились дети, один из садовников принес им с поля немного свежих бобов. Дети явно обрадовались и начали расщеплять стебли ногтями, ища внутри что-нибудь съедобное, и, ничего не найдя, заплакали. Тогда одна из кухарок забрала у них стебли и показала, как вылущивать стручки. Она показала им ряд бобов внутри, и дети, задыхаясь от радости, протянули к ним руки. Кухарка настояла на том, чтобы сначала сварить бобы, и тогда дети жадно, с удовольствием уничтожили их. Несколько дней после этого они ничего не ели, кроме бобов.

О том, что девочка назвала свое имя, я узнал от Мартина, сына дубильщика. Однажды вечером он пришел на берег реки, держа в руках плоскую корзину, сплетенную так небрежно, что ветки торчали во все стороны.

— У нас огонь погас, — сказал он. — Отец велел мне раздобыть еще.

— Залезай, — ответил я, и он забрался мне на плечи. Когда мы переходили реку, он спросил меня, видел ли я уже мальчика и девочку.

— Да, видел, — отвечал я.

— А ты знаешь, что девчонка заговорила? По-настоящему, я имею в виду.

— И что она сказала?

— Она может сказать слово «вода», и «хочу есть», и «еще». А вот мальчишка еще ни одного слова не произнес.

Мы уже добрались до берега, и я, сняв его с плеч, поднял в воздух, так что у него вырвалось «Иисусе!», и затем поставил его на землю. Он рассмеялся.

— Так, во всяком случае, мне сказал отец, — добавил он и побежал по тропинке, ведущей к деревне.

Когда вскоре он возвратился, в его корзине тлела горсть оранжевых углей. Каждый раз, когда ветерок касался их, они на мгновение вспыхивали ярче, затем медленно тускнели.

— Ты ведь не собираешься высыпать их на меня, а? — заметил я. — Потому что тогда пойдешь домой мокрым.

— Обещаю, что буду осторожен, — ответил он, и я перенес его на другой берег.

Когда я поставил Мартина на влажный песок, то спросил его:

— А девчонка еще не сказала своего имени?

— Сеель-я, — сообщил он. — Она так его и произносит. Забавно.

Он поставил корзину с углями на траву и вытащил из башмака монету: она приклеилась к пятке, и он был вынужден отлепить ее, прежде чем дать мне. Я взял монету и опустил ее в кошель, ставший после дня работы тяжелым, как кулак.

— Ну а теперь прощай, — сказал мальчишка.

— Прощай, — ответил я.

Он зашагал к дому, его корзина с углями светилась в наступающих сумерках.

Еще до дня осеннего равноденствия начали прибывать первые путешественники издалека. Они приходили с востока и с юга (людям с севера и запада не нужно было пересекать реку) и спрашивали, где можно увидеть зеленых детей, о которых идет молва. Они говорили о детях, как о диковине или чуде. Некоторые слыхали, будто дети спят на подстилке, как скот, где-то в яслях или на конюшне, хотя на самом деле де Кальн поместил их в одной из комнат для слуг.

— Вы найдете их там, — объяснял я, туманно показывая на заросли тоненьких, жалких вязов. — Большой дом после ряда маленьких. Вы его не пропустите.

Я предлагал пришедшим перенести их на другой берег. «Всего две монеты», — говорил я: это была моя новая цена для пилигримов. «Или же вы можете попробовать перебраться сами». С этими словами я швырял в воду ветку так, чтобы она упала на середину реки, и поток сразу подхватывал ее, унося с собою. «Ниже по течению есть пороги, там мы обычно вытаскиваем тела».

У всех путников были узлы и посохи, и, побродив некоторое время вдоль берега, они всегда принимали мое предложение.

Жители Вулпита быстро привыкли к зеленым детям, дети стали еще одной частью окружающего мира, подобно утесу над зарослями кленов, похожему на спящую лошадь, или трем каменным колодцам около рыночной площади. Но по мере того как новость о зеленых детях распространялась по стране, люди приходили посмотреть на них из самых отдаленных мест. Я становился богатым человеком.

Один из этих пилигримов, мальчишка не старше пятнадцати лет, пришедший один, спросил у меня, почему у нас нет моста.

— Мы уже строили мосты, — объяснил я, — но течение здесь слишком сильное. Ни один из них и месяца не продержался. Как только начинались дожди, вода поднималась и смывала их.

— В нашем городе живет человек, который придумал новый способ строить каменные мосты. Он сооружает мост в виде полукруга, и этот мост достаточно широк и устойчив, чтобы выдержать даже всадника. Я видел, как он это делает. Уверен, что за хорошую цену он построит и вам такой.

Я окинул парня жестким взглядом и сказал:

— Мы не нуждаемся в его услугах.

Его волосы были белыми, как у старика, и тускло блестели, словно мел. Еще долгое время после того, как он ушел, его образ стоял у меня перед глазами.

Когда зеленые дети начали есть ту же пищу, что все мы, — хлеб, мясо и овощи, — у девочки наросло мясо на костях. Мальчик, напротив, с каждым днем все больше худел, его мучила лихорадка, он дрожал от малейшего дуновения ветра, из его кишок выходил едко пахнущий маслянистый кал. Лекарь пускал ему кровь и давал слабительное, чтобы успокоить его внутренности, затем прикладывал к ранкам примочки, но ничто не помогало. За монету Ричард де Кальн разрешал любопытным раздеть мальчика, чтобы посмотреть, как кожа обтягивает его угловатый скелет — блекло-зеленая, испещренная пятнами, словно лист, изъеденный тлями.

Мальчишка до сих пор не произнес ничего, кроме своего имени, невнятного ряда слогов, который я уже давно позабыл, но девочка, Сеель-я, теперь говорила законченными предложениями, и удивляла посетителей тем, что разговаривала с ними на понятном для них языке, и рассказывала о том, как очутилась в нашей стране.

Она говорила, что родом совсем из других земель, хотя и не могла объяснить, где находится ее родина. У людей там кожа была того же цвета, что у нее, и когда она первый раз увидела жнецов, склонившихся над ней в волчьей яме, то их кожа показалась ей такой бледной, что она не поверила, что они принадлежат к роду человеческому, и закричала, призывая мать и отца.

Солнце, утверждала она, светило не так ярко в ее стране, и на небе было меньше звезд. Она играла во дворе своего дома, когда услышала громкий звук, подобный звону колоколов, и, повернувшись посмотреть, откуда он исходит, обнаружила, что находится в волчьей яме. Мальчик появился в этом месте одновременно с нею, и хотя она не была с ним знакома, но могла сказать, что он родом из той же страны, откуда и она. Она говорила, что тоскует по своей семье и хочет домой.

Однажды утром, когда я ожидал своих первых клиентов, к берегу реки подошла Джоана Киприянка. Прошло много времени с тех пор, как она была молода и могла торговать своими услугами, но в годы, о которых я рассказываю, она была самой красивой женщиной в Вулпите, и глаза ее в обрамлении черных ресниц сверкали, словно раскрытые окна. Солнце всходило в небе позади нее, и сквозь тонкую ткань платья я различал очертания ее бедер и треугольник спутанных волос.

— Доброе утро, Карран, — поздоровалась она.

— Джоана, — кивнул я.

— Ты не спрашиваешь меня, почему я вышла из дому так рано? Вместо ответа я бросил в воду камень, чтобы определить скорость течения, наблюдая за тем, как он идет ко дну.

— Я направляюсь в дом Ричарда де Кальна, — сообщила она.

— Пялиться на зеленых детей, как я подозреваю.

— Работать с зелеными детьми.

Ее голос стал ядовитым и раздраженным, и я подавил усмешку. Заигрывать с ней было одним из моих развлечений.

— Я обучаю девчонку обязанностям женщины, — произнесла Джоана. — Де Кальн собирается возвысить ее до себя и жениться на ней.

Она перебросила через плечо копну медных волос, густых, словно конский хвост.

— Так ты перенесешь меня через реку или нет? Я хлопнул руками по спине и сказал:

— Прошу, дорогая!

Но женщина подмигнула мне и заявила:

— Нет, Карран, я хочу ехать спереди. — И именно так она и сделала. Она обхватила коленями мои бедра и обвила руками мою шею. Я медленно вошел в реку вместе с нею.

Когда вода стала глубже, ее тело стало медленно соскальзывать вниз вдоль моих бедер, все ниже с каждым шагом. Упругие волны толкали меня по ногам. Я чувствовал ее легкое дыхание на своей шее, в носу защекотало от запаха духов. «Почему так медленно, Карран?» — спросила она. «А?» Когда я поставил ее на землю на другом берегу, она неторопливо поцеловала меня в губы и провела рукой по тому месту, что рельефно выступило под моей набедренной повязкой.