Нил Гейман – Фантастические создания (страница 42)
— Это значит, — перевела Леа, — «меня посадили сюда, чтобы я был самым дорогим, самым близким другом для всех этих угрюмых, серых людей, которые обманывают всех на своем пути и не способны радоваться ничему яркому и цветному».
— А еще он говорил «орлмнб», и «млпбгрм», и «груглмеумплефрмп… и-ик!».
— В вольном переводе, — сказала Леа, — это значит: «Иногда нам трудно выполнять свой долг, не теряя бодрости, доброжелательности и усердия, которых ждут от нас окружающие, и все-таки…»
— А когда тощий серый господин свалился в сундук, — напомнил Эймос, — сундук не издал ни звука.
— И это, — сказала Леа, — можно сформулировать как «я сделал свое дело». Таков приблизительный смысл.
— Пойди посмотри, что там в сундуке, — сказал Джек. — Скорее всего, нет там ничего особенно ужасного.
— Ну, раз ты так говоришь… — пробормотал Эймос. Он приблизился к сундуку, три раза обошел вокруг и робко приподнял крышку. И, ничего не увидев, приподнял крышку чуть выше. Опять ничего не увидел. Откинул крышку до отказа. — Да здесь совсем пусто…
Но тут он кое-что заметил на самом дне сундука. Это была короткая трехгранная стеклянная палочка.
— Призма! — воскликнул Эймос. — Ну и чудо! Никогда о таком даже не слышал.
Но он обнаружил, что остался в зале один. Джек и Леа уже отбыли в свою страну. Подбежав к зеркалу, Эймос успел увидеть, как они удаляются по зеленым и желтым лугам, направляясь к золотому замку. Леа положила голову на плечо Джеку, а принц повернул голову, чтобы поцеловать ее черные как вороново крыло волосы, и Эймос подумал: «Вот оно: два человека в самый счастливый миг их жизни».
Тут картинка в раме переменилась, и Эймос увидел знакомую приморскую улицу с булыжной мостовой, мокрой от дождя. Гроза только что отшумела, и в облаках появился просвет.
Неподалеку ветер раскачивал вывеску таверны «Мореход».
Эймос побежал за тачкой, положил наверх призму и подкатил тачку к зеркалу. А потом на всякий случай вернулся к сундуку и надежно его запер.
Дверь таверны «Мореход» распахнулась, и кто-то сказал:
— Отчего сегодня вечером все так приуныли, когда над всем миром повисла красивая радуга?
— Эймос! — закричала Идальга и выбежала из-за стойки.
— Эймос! — закричал Билли Баста, топая вслед за ней на деревянной ноге.
Все, кто был в таверне, высыпали на улицу. Действительно, это был Эймос собственной персоной, и действительно, над ними до самого горизонта выгибалась радуга.
— Где ты был?! — всплеснула руками Идальга. — Мы все думали, что тебя больше нет в живых.
— Если б я рассказал, ты бы все равно не поверила, — ответил Эймос. — Ты всегда говоришь, что нет на свете такого мужчины, чьи россказни ты бы принимала всерьез.
— Если мужчина может однажды уйти из таверны с пустыми карманами, а через неделю вернуться с таким грузом, — и Идальга показала на тачку, полную золота и драгоценностей, — такого мужчину нужно принимать всерьез.
— Тогда выходи за меня замуж, — сказал Эймос. — Я всегда думал, что ты необычайно мудра: знаешь, кому верить, кому нет, — и твои последние слова доказали, что я не ошибался, — ты достойна моего уважения.
— Да, я выйду за тебя замуж, — сказала Идальга. — Я всегда думала, что ты необычайно умен. И твое возвращение с тачкой доказало, что я не ошибалась: ты достоин моего уважения.
— Я тоже думал, что ты погибнешь, — сказал Билли Баста, — когда ты удрал с этим тощим серым господином и его огромным черным сундуком. Он рассказывал нам жуткие истории о местах, куда собирается отправиться. А ты взял и пошел с ним, не узнав ничего, кроме его обещания насчет награды.
— Бывают моменты, — сказал Эймос, — когда лучше знать только о награде и ничего не ведать об опасностях.
— Похоже, это был именно такой момент, — сказала Идальга. — Ведь ты вернулся, и теперь мы сыграем свадьбу.
— Пойдем в таверну, — сказал Билли. — Поиграем в бирюльки, и ты нам обо всем расскажешь.
И они вошли в таверну, толкая перед собой тачку.
— А это что такое? — спросила Идальга, когда они оказались внутри. Она взяла из тачки стеклянную призму.
— Это, — сказал Эймос, — другой конец Далекой Радуги.
— Другой конец радуги? — переспросила Идальга.
— Вон там, — сказал Эймос, указав наружу, — один конец радуги. А тут — другой, — и он показал на окно. — Но прямо здесь, перед тобой, есть еще один конец.
И Эймос показал Идальге, как белый свет, проходя через призму, распадается на отдельные лучи и окрашивает ее ладони во все цвета, которые только могут прийти ей в голову.
— Ну и чудо! — сказала Идальга. — О таких я даже не слышала.
— Я сказал то же самое, слово в слово, — воскликнул Эймос, и оба просияли от счастья, ибо оба были умны и знали: когда муж и жена одинаково судят о вещах, это пророчит долгий счастливый брак.
Меган Керашигей
Мантикора, русалка и я
В один знойный безоблачный августовский день мы с Мэтью поехали в Музей естественной истории, потому что там есть кондиционеры. Вообще-то я хотела сходить в кино, но мама Мэтью за завтраком обмолвилась, что сегодня будет улаживать очередной скандал в Отделе зоологии, очень громкий — про него даже в газете написали. Мэтью вырезал статью из газеты, сел в электричку и отправился встречаться со мной, и когда я не согласилась с его идеей, достал эту вырезку. Точнее, долго пытался выудить ее из заднего кармана.
— Это же дешевле, чем кино, — убеждал меня Мэтью. — Точнее, вообще бесплатно: я взял мамин пропуск. И прохладно — кондиционеры работают. Мы там можем пробыть до самого вечера.
Я сделала недовольную гримасу. Однажды мы пошли на пляж, и Мэтью весь день просидел на корточках у лужи, оставленной приливом, — пока я бродила туда-обратно по берегу, постепенно обгорая, он любовался, как крохотный краб проедает себе туннель в луче дохлой морской звезды. Все равно что смотреть ужастик в замедленном темпе, но для Мэтью — самое интересное зрелище на свете.
— В кино тоже кондиционеры работают, — сказала я.
— Ну и что? В кино нас пустят всего на полтора часа, и только. Максимум на два.
Вентиляция в электричке отрубилась, и воздух густел, на глазах превращаясь в туман. Мэтью все-таки сумел вытащить статью из кармана в целости и сохранности. Но газетная бумага размокла и измялась, и ему пришлось расстелить вырезку на коленке — иначе я не разобрала бы ни слова.
«В МУЗЕЙ ПОДСУНУЛИ ФАЛЬШИВЫЙ ЭКСПОНАТ» — вот что там было написано. Под заголовком была зернистая черно-белая фотография: чучело енота с мягкими серыми крыльями, сложенными на спине. Снимали через стекло, и отражение фотографа частично заслоняло енота, но морда была видна отчетливо. Енот неестественно улыбался. Под нижними лапами была подпись к фото: «Дерзкая мистификация».
— А где статья? — спросила я.
— Я только картинку вырезал. Это самое интересное. Мама говорит, в статье все переврали. На самом деле енот даже не был включен в экспозицию: кто-то просто приклеил его на стену рядом с настоящим экспонатом. Неужели тебе не хочется на него посмотреть?
— Как-то не особо.
В местах вроде этого музея мне чудится, будто чьи-то холодные крошечные пальцы подбираются к моей шее. Тихие залы, а в них полным-полно мертвых существ, которые раньше были живыми, и вид у них всех такой, словно они охотно отправились на тот свет.
— Но ведь твоя мама сказала, что его уже убрали. Разве нет?
— Главное, у нас есть мамин пропуск. Можно сходить в запасники, поискать там. И кстати, сегодня мой черед выбирать. — Он достал из кармана пропуск и постучал им по своему носу. Нос был все еще облупленный — память о прошлом воскресенье, когда мы весь день провели в луна-парке, потому что я задумала прокатиться на «чертовом колесе» на закате.
— Ну ладно, — сказала я.
В прошлое воскресенье я сплоховала — поцеловала его, когда мы прижимались друг к дружке в тесной кабинке, замершей в красно-оранжевом небе. Все, больше я эту ошибку не повторю. В вагоне мы сели напротив друг дружки, подтянув колени, чтобы случайно не соприкоснуться. Я сложила руки на груди, а Мэтью засмеялся и подался вперед. Его лицо оказалось так близко, что я заметила на его скуле выпавшую ресничку.
В музее было прохладно, всюду полумрак, и после улицы, где слепящий солнечный свет отражался от тротуаров, я какое-то время совсем ничего не видела.
— Идем сразу туда, — сказал Мэтью.
Дорогу он знал. Мы пронеслись мимо ящиков с засушенными насекомыми, приколотыми к холстине, по коридору, украшенному топографическими картами, через полутемный зал с гигантскими коричневыми костями и сквозь ротонду, окаймленную диорамами.
Перед нами и вслед за нами шли группками другие посетители. Все двигались в одном направлении. Дети выкрикивали одно и то же:
— Енот!
— Енот!
Толпы теснились в дверях Отдела зоологии, пробивались в залы, где воздух пропах нафталином, а колючие пылинки с легким привкусом химии забирались в нос и еще глубже, до самого мозга.