Нил Эшер – Двигатель бесконечности (страница 22)

– Нездоровое влечение? – хмыкнула Сепия, развалившаяся в другом кресле.

– Могу то же самое сказать о тебе.

Трент кивнул на экран перед ней, показывавший Коула в монтажной, который через форс занимался перепрограммированием всего и вся. Сепия же с остекленевшими глазами всматривалась в то, что выдавал ей непосредственно в мозг ее форс, пытаясь разобраться, что именно делал психотехник.

– Понимаешь хоть что-нибудь?

Сепия моргнула, и взгляд ее не сразу, но стал осмысленным.

– Похоже, большинство из них в самом разгаре сезона суицида – многим перевалило за двести лет, и они устали от жизни.

Трент поморщился:

– Да, Спир говорил мне.

– Когда становишься старше, время как бы бежит быстрее, ведь разум не стремится записывать всё, что ты делаешь. Иначе череп просто лопнул бы, не вместив подробные воспоминания о тысячах выпитых тобой чашек кофе.

– Да, знаю.

– Чем меньше разнообразия в твоей жизни, тем быстрее ты достигаешь той точки, когда полностью переходишь на автопилот, не делая ничего нового, не совершая ничего, что стоило бы навсегда сохранить в памяти. В прошлом это усугублялось старостью и быстро заканчивалось смертью.

– Урок истории?

– Если не хочешь, чтобы я рассказывала по-своему, то я и стараться не буду.

– Извини, продолжай, пожалуйста.

– В наш век неизменного физического здоровья мозгу не грозит дряхлость, но он достигает высшей степени внутреннего опустошения, обычно это происходит где-то в интервале между ста пятьюдесятью и двумястами пятьюдесятью годами, в зависимости от того, насколько разнообразной была твоя жизнь. Эффект можно до некоторой степени свести на нет психоредактированием. Однако люди не желают избавляться от знаний и опыта лишь для того, чтобы начать то же самое сначала, и обычно, когда человек оказывается у черты, становится слишком поздно, поскольку он уже ищет новизну, чтобы облегчить скуку. И «новизна» эта принимает всё более опасные формы.

Трент кивнул:

– Я понимаю, отчего тех, кто объят апатией, влечет опасность, но как могли люди, такие старые и наверняка мудрые, избрать своим путем поклонение прадорам?

Сепия отмахнулась:

– Поиск новизны – это не только поиск новых занятий, это еще и необходимость в новых жизненных позициях. Двухсотлетний атеист вполне может отправиться искать Бога.

– Или сделать вид, что ищет, – добавил Трент.

Посмотрев на экран, он увидел, что мужчина с ампутированными конечностями находился уже на операционном конвейере, где они впервые столкнулись с Флоренс.

Сепия словно и не услышала.

– Сколько тебе лет, Сепия?

– Столько же, сколько древней игре-стрелялке, – сто восемьдесят.

Игре-стрелялке?

– Ищешь опасной новизны?

– О да.

– Что ж, Спир определенно подойдет.

Женщина скорчила гримасу и ткнула пальцем в экран:

– То, над чем бьется Коул, – весьма тонкое перепрограммирование. Он пытается сместить их внутреннюю перспективу так, чтобы даже за гранью уныния они могли смотреть на собственный опыт новыми глазами. Еще он обостряет их воспоминания о том, как они были рабами прадорских гормонов, о последующих драках за лидерство и, очевидно, об их впечатлении… о своей смерти. И знаешь что? Думаю, это сработает. – Кошечка пожала плечами. – По крайней мере на короткое время.

– Правда?

– Менять внутренний фон когда-то уже пытались, но эффект быстро сходил на нет, поскольку мозг начинал сравнивать окружающую реальность с воспоминаниями. Эти люди испытали новизну трансформации себя в моллюсков, но последовавшие неприятные ощущения должны привить им отвращение к такому состоянию. А потом они очнутся, снабженные конечностями големов. – Она снова махнула рукой.

– Ну, это ведь точно нечто новенькое. – Трент пребывал в замешательстве.

– Не понимаешь? Они хотели стать прадорами. И сосредоточились на идеале, представленном ближайшим к ним прадором – Свёрлом. Их отвращение ко всему, что было раньше, усилится, когда они поймут, что их прошлое восхищение Свёрлом основывалось на фальши. Они узнают, что он был сплавом прадора, человека и ИИ, а сейчас полностью превратился в ИИ. Их ложная в основе своей система убеждений должна рухнуть, обретя новую форму.

Вот ее сто восемьдесят лет и показали себя: Трент был сбит с толку. Женщина, похоже, заметила это, поскольку продолжила:

– Трент, им понравится новизна; то, что они испытают, бывшие «моллюски» сочтут моментом истины и начнут отбрасывать органические тела, избирая загрузку в кристалл.

И все равно Трент не улавливал логики. Он сосредоточился на экране. Лишенного рук и ног человека уже просканировали, и теперь водруженный на стойку автодок вводил в грудь пациента толстую ребристую трубку. Выглядел мужчина сейчас получше, серебристо-серая кожа, ссыхаясь, опадала, обнажая плоть, а грудь начала медленно подниматься и опускаться. Еще секунда – и автодок извлек трубку, а пациент перешел на следующую стадию лечения.

– Вижу, ты по-прежнему в затруднении, – сказала Сепия.

– Прости, но по мне так всё это звучит довольно сомнительно, – ответил Трент. «И напоминает часть какого-то плана», – добавил он про себя.

– Да всё же яснее ясного. Как алгебра.

– В той же ситуации с тобой случилось бы то же самое? – спросил Трент. – Это же не просто люди, они стары и отягощены опытом и, возможно, как я уже говорил, мудростью.

– Со мной бы так легко не прошло, – фыркнула Сепия, – потому что я не из тех, кого манят всякие верования.

– А их, думаешь, манят? Всех до единого?

Трент понял, что она действительно пропустила мимо ушей его высказывание насчет людей, делающих вид, что верят в Бога.

Кошечка снова пожала плечами, чувствуя себя, похоже, несколько неловко.

– Думаю, ты упрощаешь и надеешься на разгадку, которую можно применить к ним всем, – продолжил Трент. – А я вот решил, что дальше не пойду. Удостоверюсь, что они снова здоровы и способны двигаться, и дам Коулу возможность попробовать. И если потом, как говорил Спир, они снова возьмут пистолет, то я умываю руки. Моя ответственность на этом закончится.

– Посмотрим. – Сепия пыталась продемонстрировать уверенность, которой, очевидно, не чувствовала.

Печатающие головки клеточных и костных сварок уже работали, вонзаясь в тело этакими клювами исступленных цапель. Трент видел, как ставились на место керметовые тазовые кости, как присоединялись мышцы и сухожилия, как аккуратно ложилась сетка нервов, как фиксировались метапластиковые крепления мускулов. Затем пациент переместился к самой Флоренс. Теперь большой хирургический робот трудился по-настоящему, резал те места, где когда-то были руки, вставлял моторизированные плечевые суставы, глубоко погружался в пустые глазницы, а потом еще глубже, с микрозондами, прямо в зрительную зону коры головного мозга. Уже были имплантированы интерфейсные разъемы, глаза, оптические волокна. Затем пришла очередь рук, они зафиксировались в плечевых суставах, а ноги прикрепились к тазу. А следующий робот уже ждал с рулонами прозрачной синтеплоти и синтекожи, пронизанными искусственными нервами и готовыми настроиться на цвет кожи хозяина. Когда всё закончится, человек и не узнает, что валялся без рук, без ног…

– Флоренс, – окликнул Трент.

– Да, – немедленно отозвался хирургический робот по больничному коммуникатору, не прекращая трудиться.

– Я хочу, чтобы настройки синтеплоти и кожи остались прозрачными. Честно говоря, если это возможно, я бы хотел, чтобы ты сделала их еще прозрачнее.

– Как скажешь, – ответила Флоренс.

Сепия недоуменно посмотрела на Трента.

– Пускай это будет им постоянным наглядным напоминанием. Ну и еще одной новинкой.

Свёрл

«Чего же ты хочешь от меня теперь, Пенни Роял? Что, и это – часть твоего плана?» – гадал Свёрл.

Если бы У-пространственные двигатели были просто повреждены, потребовалось бы всего несколько дней, чтобы снова запустить их, но только сейчас, когда балансировка контуров уже подходила к концу, Свёрл обнаружил, что некоторых деталей не хватало. Обычных железных колец – девяносто сантиметров диаметр, четыре сантиметра ширина, полтора сантиметра толщина. Да точные размеры даже не важны, плюс-минус тысячные сантиметра не критичны, ведь всё остальное можно было бы подогнать. Но вот то, что их отливали из сверхплотного железа, какое получится найти только в коре погасшего солнца, – это являло собой большую проблему.

– Отец, – сказал Бсорол, – мы демонтировали…

– Не сейчас, – щелкнул Свёрл, чье внимание было сосредоточено на внешнем пространстве.

Он опять озирал окрестную систему, пытаясь разглядеть то, что осталось от его прошлого корабля. Новости не радовали. Уцелел только один сектор, но гравитационного пресса там не было.

– Мы что-то нашли, – настаивал Бсорол. Он едва успел увернуться от взмаха свободной клешни Свёрла, – в святилище ИИ Цеха Сто один.

Свёрл ткнул в сторону первенца зажатым в другой клешне шипом, и прадор резко отпрянул.

«Проклятые ИИ», – подумал Свёрл, но вспомнил, кто он теперь такой, и перефразировал: «Проклятые государственные ИИ». На огромной станции, выпускавшей целые флотилии боевых кораблей, не нашлось инструментов для производства каких-то жалких деталей для У-пространственного двигателя. Нет, кое-какие устройства имелись – что-то отштамповать, что-то собрать, что-то настроить, но некоторые наиболее важные компоненты, похоже, доставлялись телепортами. Понятно, конечно, ведь для производства определенных частей вроде тех же колец требовались либо огромные наземные заводские комплексы, либо высокотехнологичные фабрики, действительно расположенные на поверхности мертвых звезд. Однако Свёрл сильно подозревал, что причина отсутствия тут гравитационного пресса – паранойя государственных ИИ, не желавших, чтобы их великие технологии попали в липкие ручонки людей.