Никос Зервас – Греческий огонь (страница 28)

Толпа возмущённо гудела. Слышался женский плач.

— Спецназу сидеть на местах! — зарычал Шарпи Мовлудиев. — Молча сидеть, без базара! Гоблинов вообще никто не спрашивал. А насчёт того, что я бомбу взорвать не могу, я докажу…

Ни живы, ни мертвы сидели на трибуне Ася Рыкова и Надя Еропкина.

Свободное место рядом… «Слава Богу, Петя не пришёл, слава Богу…» — думала Ася. А Надинька, та, наоборот, сожалела: «Сидел бы рядом Петруша, не так бы страшно было. Тогда, в школе, он её всё время подбадривал, даже шутил. С ним не так было страшно. Правда, где-то недалеко сидят Ванины друзья, кадеты. Чуть дальше — Касси и Ставрик. Но всё равно — очень страшно».

Предводитель террористов внезапно вскинул руку и заговорил решительно, громко, перекрывая возбуждённый гомон толпы:

— Все видели, что этот парень отказался выполнить моё единственное условие! А почему? Да потому что это — кадет! Я сам знаю, что это за люди… Но почему молчит президент? Пусть он как глава государства прикажет этому гадёнышу.

Президент поднялся.

— Я не могу приказать мальчику. Он должен решить сам, как ему поступить. Но я прошу ещё раз учесть: здесь много детей. Они ни в чём не виноваты. Ради детей призываю вас к благоразумию.

Главный террорист выслушал молча. Потом повернулся к президентской трибуне.

— Господин президент! Мы представляем свободный народ, поэтому я предлагаю вам свободный выбор. Этот православный фашист не снял креста, и поэтому я должен взорвать бомбу.

— Нет, нет, — вскричала толпа, — почему мы должны умирать из-за какого-то кадета!

— Это его собственный выбор! — визжал холёный господин в больших лекторских очках. — Если мальчишка хочет выбрать смерть — пожалуйста. Только пусть не решает за нас. Этот Иван — настоящий преступник! Ему наплевать на всех, понимаете… Ради какой-то железки, которая висит у него шее, он готов пожертвовать нашими жизнями! Он сумасшедший…

— Вы сами предлагаете решение, — строго сказал главарь моджахедов. — Мальчишка должен снять крест, либо он умрёт.

— Как можно, как можно, — суетился Ханукаин, судорожно дёргая себя за узел белого галстука, где был спрятан маленький микрофон. — По нашему сценарию мы были должны заставить его стать на колени. Мы же так договорились! Зачем же казнить, гроссмайстер? Мы же не в средневековой Москве…

— Именно казнить, милейший Изяслав, — тихо, но отчётливо расхохотался на том конце радиоволны господин Фост. — Да если хотите знать, ради этой публичной, народом одобренной жертвы всё и было задумано. Мы не хотели вас шокировать, но ведь… знаете, Принципал давно ждал эту жертву. Русский подросток на Красной площади, да под аплодисменты самих русских… взрыв защитного купола изнутри! Принципал будет доволен.

— Нет, я не понимаю, как это возможно. Мы не в пятнадцатом веке, гроссмайстер…

— Не волнуйся, Изя. Ты же видишь, публика сама желает смерти строптивого мальчишки. Русский дурак давно всем надоел.

И тут из темноты в золотой луч прожектора стремительно влетела… Снегурочка. Она стала рядом с Ваней, в блёстках и жемчугах, перепуганная, бледная и решительная.

— Бред какой-то! Вы что все с ума посходили? Как можно его казнить?! Вы что, серьёзно? Папа! — она крикнула изо всех сил в темноту, к трибунам. — Папа, спаси его!!!

— Никакой «папа» ему сейчас не поможет. Он может помочь себе только сам. Пусть снимет крест и всё. Нет базара, расходимся…

Президент поднялся вновь. Держится уверенно, голос твёрдый:

— Господин кадет сам должен решить. Президент ему не указ.

Глава 5. Господин подполковник снова вмешивается

Вот и Христос сказал: «Сколько стоит одна душа, не стоит весь мир». Каково, стало быть, достоинство души! Поэтому спасение души — великое дело.

К капитану Васильеву, дежурному отделения милиции, доставили задержанных — несовершеннолетнего Тихогромова и неизвестного усатого без документов. У капитана Васильева хорошая память на лица.

— Парень, послушай… а не ты ли в школе на Таганке был заложником? — он буравит задержанных маленькими цепкими глазками.

— Мы стояли в оцеплении, когда тебя вытаскивали из школы… А вы… Простите, вы не тот ли самый офицер, который… ну… который всех «духов» порешил на крыше?

Усатый промолчал. А Тихогромов ответил по уставу:

— Так точно, — и вскинул на капитана Васильева умоляющие глаза. — Простите, мы ужасно спешим. У вас не найдётся свободной дежурной машины? До Кремля не подбросите? Мы на шоу торопимся. У нас там друг в главной роли.

— До Кремля? — капитан Васильев посмотрел на задержанных как на сумасшедших. — Да вы знаете, что там сейчас, в Кремле?

Задержанные не знали. Они очень торопились к началу шоу. Автобус из Козельска ждать не стали: долго. Голосовали на дороге.

Предновогодняя Москва трещала по швам от пробок. Петя Тихогромов с радостью поглядывал на товарища подполковника. Разве с Телегиным пропадёшь?

Утром, часов в восемь, ему передали записку от Пети: «Товарищ подполковник, у нас беда. Надо спасать Ивана Царицына. С кадетским приветом, Пётр Тихогромов». Не прошло и полчаса, как через высоченный тюремный забор с колючей проволокой перемахнула лёгкая фигура. Почти строевым шагом подошла к Петру.

— Я готов. Едем.

Вот это по-офицерски. Без лишних разговоров, расспросов. Да, Телегин — это серьёзно. Телегин выручит. Молодец Ася, что предложила Пете разыскать товарища подполковника. Уж он-то не оставит в беде заблудшего кадета Царицына. Как скомандует ему: «Смирно!» Как влепит ему правду-матку промеж глаз. А оказывается в Кремле…

— Что делать будем, товарищ подполковник? — уныло спросил Петруша.

— Пока не знаю. А вот чего не будем делать — скажу. Не будем раскисать. Ты понял? И обратился к капитану Васильеву:

— Помощь твоя нужна, браток. Надо нам выручать боевых товарищей. Да и не боевых тоже.

— Да что вы вдвоём-то сделаете? У моджахедов там и гранатомёты, автоматы, взрывчатки полно. А у вас?

— Во-первых, нас трое, — прервал Васильева Телегин и выразительно посмотрел ему в глаза. — Во-вторых, у нас с кадетом Царицыным кресты на шее. Значит, мы вооружены. Воин без оружия — тот, кто креста не носит. А ты, браток, крещёный?

— А то нет, — разулыбался капитан. — Ещё в детстве. Русскому без креста какая жизнь?

Их домчали почти до самого моста через Москву-реку. Дальше хода не было.

На мосту стояли танки, развернув пушки в сторону Кремля. Чуть поодаль нервно переминалась с ноги на ногу кучка подростков.

Вдруг один из них бросился к Пете.

— Тихогромов! Здравствуй, брат. Что творится-то, Тихогромов! Надо что-то делать. Мои ребята готовы. Командуй.

— Митяй! — обрадовался Петя. — Товарищ подполковник, это Митяй. У него ребята — огонь. Они все ходы вокруг Кремля как свои пять пальцев знают.

Телегин крепко пожал Митяю руку.

— Ну, малец, не подведи. Кремлёвские куранты пробили десять.

— Времени у нас в обрез, сам понимаешь.

А Красная площадь визжит и возмущается. Звёзды эстрады, сбившись в кучу, нелепые и жалкие, огрызаются через головы террористов.

— Этот мальчик настоящий преступник!

— Патриотизм во вред Родине, он сумасшедший!

— Снимай крест, скотина!

— Пусть сдохнет, раз охота!

— За железку, за какую-то железку.

«Похоже, это конец», — подумал Иван. Он продрог в своей красной рубашке на морозном ночном ветру. Его трясло то ли от холода, то ли от нервного напряжения. Но теперь-то он знал точно: на него смотрят его друзья. Он слышал их голоса. Они с ним. И он выдержит. «На миру и смерть красна» — вспомнил он поговорку и усмехнулся. Вот уж действительно — нарочно не придумаешь. Любил красоваться, быть во всём первым, лучшим, избранным. И на тебе — в красной рубашке на Красной площади… Красна его смерть на миру. А ещё у меня красный нос. От мороза и от насморка…

— Если мальчишка фанатик, патриотический камикадзе, это его выбор, — гневно сверкал очками известный актёр и режиссёр. — Но почему из-за него должны страдать все остальные? Он не должен решать за нас, что нам нужно умирать вместе с ним. Если хочет умирать, пусть умирает один.

Хочет умирать. Да не хочет он умирать! Он хочет быть офицером русской армии, он хочет показывать чудеса храбрости и, если надо, за неё, Родину, умереть. «Вот-вот, тебе придётся это сделать сейчас», — чётко и неотвратимо прозвучало в голове Ивана.

Так разве сейчас за Россию? За Россию. К кадету Ивану Царицыну медленно приближается моджахед. В его руке что-то блестит. Кинжал. Лео не обманул. Подарок президента… И вдруг к сцене, из темноты, стремительно, между рядов, понеслась девочка.

— Я тоже с крестом! — кричала она. — И тоже не сниму! Я с тобой, Ваня!

Это была Ася. Волосы растрепались. Глаза горят. Следом бросились к сцене два парня в кадетской форме.

— Мы не снимем кресты! Ваня, держись, брат кадет!

— И я, и я не сниму — пропищал кто-то с левой трибуны. — Ванечка, не бойся, помнишь, как мы в Мерлине…

Надинька Еропкина! Ваня всматривался в черноту трибун. Он узнал голос девочки. К сцене побежали ещё несколько человек. Кто-то кричал с места:

— Мы с тобой, Ваня, за крест и умереть не страшно… А вот и ещё кто-то. Ставрик!