Никос Зервас – Дети против волшебников (страница 85)

— Кто здесь? — быстро спросил Тихогромыч, реагируя на едва слышный шорох сбоку.

— Это я, — шмыгнув носом, ответила девочка, понуро сидевшая на краешке огромного дивана. — Вы новенький, да? А меня зовут Ася.

— Ой, привет! — обрадовался Петруша и, шагнув ближе, представился. Потом растерянно спросил: — Скажите, а что… это и есть жуткий Отрог Полуночи?

— Ну да, — кивнула Ася Рыкова. — То место, откуда не возвращаются.

Она поднялась навстречу Тихогромову и протянула ручку — маленькая, немножко полненькая, щёки опухли от слёз, русая коса некрасиво размочалилась. «Ой, какие хорошие у тебя глаза! — удивился Петруша. — Так смотрят ласково и беззащитно, что хочется взять тебя как ребёнка на ручки, чтоб ты не плакала…»

— Вы только не переживайте, всё будет хорошо, — немного стесняясь красивых Асиных глаз, сказал Тихогромов и отвернулся. Потом подумал и буркнул не шибко уверенно:

— Я помогу Вам сбежать отсюда.

— Конечно, всё будет хорошо, — грустно улыбнулась Ася. — Нас просто съедят заживо. Сегодня же вечером, на ужин.

— То есть как «съедят»? — не поверил Тихогромыч.

— В прямом смысле слова, возьмут, разрежут на кусочки и скушают, — ответила Ася и снова уселась на краешек дивана, сложив руки на коленях. — Я здесь уже не первый день сижу. Вчера съели Клару Честерфильд. Знаете такую?

Петруша покачал головой.

— Думаете, зачем здесь столько вкусной еды, мягких диванов, музыка и телевизоры? — продолжала Ася, преследуя Тихогромова грустным взглядом огромных глаз. — Это чтобы мы с Вами сделались помягче, повкуснее. Говорят, от роскоши и удовольствия человек становится более сочным. Они правда нас скушают, я Вам серьёзно говорю.

— Да ладно… шутка какая-то! — неуверенно улыбнулся Петя, усаживаясь в застонавшее белокожее кресло. — Они что здесь, дикари-людоеды что ли?

Ася посмотрела на кадета сквозь слёзы:

— А Вы ещё не догадались, кто они?

Глава 11.

Раб Божий Виктор и великий Гарри

Настал решающий час боёв. Перед вами Берлин. Обрушим же на врага всю мощь нашей боевой техники, мо билизуем всю нашу волю к победе, весь разум. Не посрамим своей сол датской чести. На штурм Берлина — к полной и окончательной победе.

Солнце взошло на звенящий трон полдня, и ветер смиренно опустился в траву, застыли в мягком воздухе лишние звуки. Небо накрыло Летающий остров солнечной кисеёй — чтобы замедлить время и дать отдых тем, кто с вечера не спал, работая Богу в древних алтарях, у праздничных жертвенников в ночных переполненных храмах, и за книгами, и в тесных деревянных стасидиях.

Раб Божий Виктор трудился всю ночь, и под утро уж казалось ему, будто не просто стоишь и поклоны кладёшь, а работаешь на вёслах, рядом с другими молчаливыми дружными гребцами, грудью наваливаясь на невидимое тяжёлое весло, и чудилось ему, что на дюжинах стонущих вёсел тёмный поющий храм, словно каменный корабль, медленно поднимался над миром.

А ещё ночью была трёхчасовая исповедь — как настоящая баня. И как после доброй парилки покалывало кожу на лице, и в пальцах… от стыда, наверное. Когда духовная грязь отвалилась, Телегину показалось, что стал он лёгким как в детстве. И теперь раб Божий Виктор спал под смоквой, под шёлковым пологом тени, на роскошном рогожковом ложе, которое постелил ему на камнях отец Арсений.

Меж тем, в архондарике для паломников жарили рыбу, и вкусный дымок опускался в долину, и уже сквозь сон Виктору казалось, что его приглашают молиться перед трапезой и вот она рыба в тарелке лежит, да суровый игумен грозит кулаком, не даёт наброситься с вилкой…

Виктор жалобно наморщил нос и хотел было перевернуться на бок, но тут сверху, от каливы сбежал по тропинке старенький Геронда в сером старом подрясничке, в чёрненькой греческой шапке.

— Подъём, господин подполковник! — легко ударил Виктора по плечу. — Давай, просыпайся! Пора тебе лететь.

Телегин спросонья вскочил — уставился на Геронду, помотал головой… Вспомнил, где находится, поднял усы в улыбке:

— Добренький день, батя Геронда!

И опомнился: ну дела… никакой боли в спине. Только рана чешется — страсть, а почесать-то неприлично, задница всё-таки… Кабы затылок — ещё можно было бы, дескать, в раздумье… а тут как быть?

— Вставай, говорю тебе! — Старец ласково ткнул Телегина палкой в колено. — Ишь, развалился! Всё, я тебя из лазарета выписываю. И отправляю на фронт, понял?

— Чего-чего? — рассмеялся Виктор Петрович.

— Что слышал! Вон видишь там, кусты над речкой? Сначала поищи там, может быть, сыщешь что полезное. А потом, давай, лети туда…

— Куда? — Телегин сощурился. Он давно понял, что Геронда всё на свете знает, потому что он человек особенный, но всякий раз забавно было слушать, как старичок запросто упоминает о вещах весьма засекреченных.

— Туда! Сам знаешь куда! Пора тебе. Ребятам очень скоро твоя помощь понадобится.

Телегин послушно поднялся, почесал грудь сквозь тельняшку и вдруг спросил:

— Геронда, а вот говорят, что убивать нельзя… А если придётся пристрелить кого-нибудь из этих? Ну… из колдунов.

— С этим строго, — сказал Геронда. — Прежде чем стрелять, всегда смотри, что за враг перед тобою. Если это личный враг, ты не смеешь его убивать. Не то что стрелять, а даже злиться на него — нельзя! Сколько бы он ни подличал, ни оскорблял тебя дурными словами, ни клеветал на тебя — благословляй его и молись за него, чтобы Бог его исправил.

— Здорово… — усмехнулся Телегин. — Тогда всю армию надо распустить!

— Ты невнимательно слушаешь, — терпеливо заметил Геронда. — Злиться нельзя на своих личных врагов, понимаешь? На тех, кто лично тебе зло творит. Но есть ещё враги Отечества. Они угрожают не лично тебе, а твоему народу, твоим ближним. А вот ближних — надо защищать решительно, быстро и чётко.

— И убивать можно ради этого?

— Тех, кто всерьёз хочет убить твоих ближних, нужно беззлобно, но жёстко устранить. В бой за Отечество надо идти смело, не боясь сложить голову. И здесь — ты убиваешь не в гневе за своё оскорблённое самолюбие. Ты просто защищаешь оливковые деревья от саранчи. Только делать это надо без радости, без упоения — понимая, что делаешь чёрную работу для Отечества. После грязной работы надо хорошенько вымыться. Поэтому в убийстве, которое совершено во время войны, надо исповедаться священнику.

— Во время войны, — пробормотал Телегин. — Но сейчас нет войны!

— Эге, брат! — Геронда даже руками по коленям прихлопнул. — Да ты погляди вокруг-то! Сколько людей изводят вином, наркотиками, а сколько ваших детей превращают в рабов и малолетних проституток? Вы, русские, вымираете быстрее, чем мухи в ноябре, — и это не война? Да какая тебе ещё нужна война? Пока у вас, русских, есть ядерная бомба, по-другому с вами никто и не захочет воевать. Вот и воюют тихо: ворожат и портят людей. Так что — война, брат.

Геронда крепко обнял Телегина — и так, что бывалый десантник подивился недюжинной силе старичка.

— Давай, лети, а то ребятам без тебя уже туго приходится. Жми на газ! Так и быть, подскажу тебе: вон там, за островом Лимнос, в сотне миль отсюда — турецкий берег, город Смирна. Там есть военная авиабаза… целый дворец с зеркальными окнами и флаги вокруг.

— Ух ты! — поразился Телегин. — Вы недурно осведомлены, Геронда! Только это не турецкий аэродром, берите повыше! Это база объединённого командования НАТО в южной Европе. Кстати, на эту неделю там запланированы совместные натовские учения…

— Во-во, — покладисто кивнул старец. — Туда сейчас целую кучу разной техники нагнали… Со всей Европы.

— Не понял, — чуть испугался Телегин.

— А ты лети, сокол, лети. На месте всё поймёшь. Давай-давай. Благослови, Господи.

— Минуточку… — сощурился было Телегин, но Геронда уже поднялся, благословляя в дальнюю дорогу:

— И помни: целься в главного козла, понял? Не забудешь? В главного козла!

Помнится, мы оставили Надиньку, Кассандру и Ставроса в пыльном полумраке зеркального шкафа, возле которого расхаживала на тонюсеньких шпильках, нервно покуривая сигарету, кудрявая красавица ведьма, юная Герми Грейнджер.

Великолепная Герми как раз собиралась сказать ещё что-то про то, как было бы здорово, если бы русская девочка Надейда добровольно примкнула к ним для борьбы с герцогом Моргиаволой. Но не успела. Воздух под сводами Лаборатории русских исследований внезапно наполнился тяжестью и… задрожал. Низкий рокочущий звук выполз из чёрной дыры тоннеля. У детей в шкафу вмиг позакладывало уши.

— Что это, профессор? — взвизгнула Герми. Феофрасто Феофраст обернулся туда, где из тоннеля, клубясь, вываливалась… ожившая пустота!

И словно ведро с белой краской опрокинули на голову Гермиоме. Прекрасные волосы вмиг стали пепельными, лицо будто покрылось льдистой корочкой — Надинька ахнула… Юная ведьма захрипела и, точно заиндевевшая статуя, повалилась навзничь.

Феофрасто Феофраст застонал, пытаясь выдернуть волшебную палочку, — она запуталась в кружевном рукаве. Увы, профессор не успел разомкнуть красноречивых уст своих, чтобы произнести оборонительное заклинание. Чёрная пустота выдохнула из себя нечто, какой-то смертельный шёпот… Прозрачная молния, хлопок! — и толстенький профессор, нелепо взбрыкнув ножками, отлетел, как мячик. Ударился головой в книжный шкаф — и, уже без сознания, съехал на пол.

Неведомый звук усилился до невозможности — в шкафу, где сидели дети, мелко задрожали полки. Рокочущее облако мрака медленно закручивалось спиралью, превращаясь в зыбкую, полупрозрачную фигуру самого страшного призрака на земле. Это был он, герцог Моргиавола.