Никос Казандзакис – Братоубийцы (страница 10)

– Зачем, сынок? Что мы там будем делать?

– Я хочу есть. Пойдем домой, поедим.

– Да, да... Но послушай, Давакис, дома у нас ничего нет.

– Ну, хоть кусочек хлебца.

– Ни крошки, Давакис.

Мальчик замолчал. Отец погладил его по голове, наклонился к нему.

– Давакис, ты знаешь, какой сегодня праздник?

– Да.

– А скажи, Давакис, что мы сегодня делали?

– Молились, отец.

– Да. И Бог, да будет благословенно имя Его, что сделал?

– Простил нам грехи наши.

– А раз Бог простил нам грехи, то мы должны радоваться. А, Давакис?

Ребёнок молчал.

– Помнишь, Давакис, в прошлом году, когда еще жива была твоя мама, мы пели за столом новую песенку? Помнишь песенку?

– Нет.

– А я тебе сейчас напомню. Но только и ты пой со мной.

И мужчина запел дрожащим, надрывным голосом песню. Печальная, мучительная, терзающая душу мелодия… И мальчик пел с ним и плакал.

Отец Янарос с негодованием вытер глаза. Оглянулся, не видел ли его кто-нибудь? Он попытался совладать с собой, но эта мелодия и сегодня еще, спустя столько лег, терзала сердце. Словно надорвалась тонкая пленка, обволакивавшая человеческое нутро, пленка, образованная из повседневных забот и сговорчивой трусости, – и взметнулась вырвавшаяся на свободу мелодия, мучительная, непереносимая. Все то ужасное, что скрывалось внутри него, в подспудных глубинах его существа, и о чем он лишь смутно догадывался, не решаясь выпустить наружу и рассмотреть при свете дня, – освободила эта мелодия, и отец Янарос с содроганием смотрел на свое обнажившееся чрево и на чрево мира. Он вернулся и взял ребенка за руку.

– Пойдем, детка, домой, – сказал он, – у меня есть кусок хлеба, я тебе его дам.

Ребенок рванулся, освобождаясь из рук священника.

– Я же тебе сказал, я не хочу есть...

И заплакал.

Отец Янарос в гневе повернулся к церкви и крикнул:

– Я иду подать Богу жалобу на этот мир!

Вошел отец Янарос в свой дом, рядом с церковью. Это был не дом, а келья, похожая на ту, что дали ему на Афоне. Стол, две скамьи, узкий диванчик, где он спал, а над ним – икона Св. Константина. Написал святого сам отец Янарос – точно таким, каким изображают его те иконы, которые держали в руках «огнеходцы», когда вступали на раскаленные угли в благословенном селении на берегу Черного моря. На этой иконе не было у святого ни царского венца, ни красных одеяний: его венцом были языки пламени, он был бос и, высоко подбрасывая ноги, плясал на раскаленных, углях о

– И св. Константин ходил по огню, – говорил отец Янарос тем, кто его с удивлением спрашивал. – По огню ходили все святые, по огню ходят все честные люди в этом аду, который зовется жизнью.

Но главным украшением кельи была другая икона, стоявшая на столе, рядом с Евангелием – резная икона Второго Пришествия. Ему подарил её во спасение души отец Арсений, знаменитый резчик по дереву из скита Св. Анны на Афоне. Не уставал рассматривать икону отец Янарос, каждый день склонялся над ней, и смотрел, погружаясь в раздумья. И когда смотрел на нее, восставало в нем сердце и чей-то голос кричал внутри: «Нет! Нет!» И не знал отец Янарос, кто кричал и почему.

В центре иконы – Христос, неулыбчивый судья. Распростер Он руки – правой благословлял, другой, сжатой в кулак, угрожал; cпpава от Него – праведники, тысячи праведников, они уже вступили в Рай и смеялись. Слева – грешники, тысячи грешников – они плакали. Какой ужас царил на их лицах, как исказились их губы от рыданий! А простертая у ног Христа Пречистая, приподняв голову и протянув руку, указывала Ему на грешников, и Её полуоткрытый рот, казалось, кричал: «Помилуй их, Сыне Мой, помилуй!»

Склонился отеп Янарос к иконе, поцеловал ее и, глядя на Пречистую, слушая Ее вопль, вдруг крикнул:

– Господи, может, Она, Пресвятая Матерь Твоя, может, Она и есть сердце человека, вопящее сердце?

Он упал на диванчик, но не захотел расстаться со Вторым Пришествием и положил икону на колени. Закрыл глаза; спать он не хотел, хотя и устал до изнеможения, а глаза закрыл, чтобы воскресить в памяти образ любимого отца Арсения. И перед его мысленным взором снова засиял тот святой день, когда он увидел его впервые...

Солнечный зимний день. Отец Янарос с котомкой на плече идет вдоль живописного, утопающегого в зелени, скита Св. Анны. Глянцевитая темно-зеленая листва апельсиновых деревьев, а среди листвы сверкают огненно-оранжевые апельсины: снаружи – пламя, внутри – мёд.

«Подобна апельсиновому дереву воля Божия, и плоды её – пламя и мёд!» – подумал отец Янарос, и глаза его увлажнились слезами. Какое здесь счастье, какой аромат, какой покой! И море, пустынное зелено-голубое, искрится между деревьями! Он пошел – дальше, вошел в первую же келью. Четыре белоснежных голых стены, связка айвы свисает с балки, плоды уже стали загнивать, и вся келья благоухала запахом айвы и кипарисового дерева. Монах., морщинистый, бледный, сидит на скамье, держит на коленях кусок дерева и режет. Грудью, лицом, душой склонился он над деревом. Весь мир провалился в небытие, и остался в этом Божьем ковчеге один этот монах и кусок дерева. Словно дал ему повеление Бог сотворить заново, мир.

Каким сладким покоем полно его лицо, когда, низко склонившись и весь дрожа, режет он дерево. Шагнул отец Янарос, нагнулся, посмотрел через плечо монаха – и с трудом удержался от крика: что за чудо, какая умелая, терпеливая, уверенная рука! Вырезанное из кипариса Второе Пришествие – как живое: множество лиц, одни полны ужаса, другие – блаженства. Посреди – Христос, у Его ног – Пречистая, по бокам – два ангела с огромными трубами Воскресения.

«Благослови, отче!» – громко сказал отец Янарос, приветствуя монаха. Но тот, погруженный в творческие муки, не слышал.

Отец Янарос открыл глаза: спустилась ночь; стеклянная лампадка, висевшая перед, иконой Св. Константина, освещала тусклым светом длинную узкую келью, Второе Пришествие на коленях у старика, золотую связку айвы на балке. Тишина, деревня ещё спит. В узком окошке серебрится призрачным светом свежевыбеленный купол церкви и сверкают над ним на маленьком клочке неба две большие звезды.

Снова закрыл глаза отец Янарос, вернулся на Святую гору в келью Арсения. Какими спокойными, безмятежными были их беседы, сколько дней и ночек провел он рядом с ним. Как молния пролетели они!

Да, вот так будут – проходить часы, дни, века в Раю. Пролетали часы за часами, а две души порхали перед лицом Божиим и ворковали, как голубки.

– Как ты живешь здесь? Совершенно один... Как только можешь… – сказал ему однажды отец Янарос, глядя сквозь апельсиновые деревья на море. Им уже овладело желание покинуть монастырь. – И много уже лет ты здесь, отец Арсений?

– Мне было двадцать, когда впервые переступил порог этой кельи, отец Янарос, – ответил тот, – вошёл в неё, как шелковичный червь в кокон. Это – мой кокон, – добавил он, помолчав, и указал на келью.

– И тебя она вмещает?

– Вмещает, потому что здесь есть окошко, и я вижу небо.

Наступала ночь, проходила полночь, и отец Арсений, дрожа от нетерпения, снова хватал свой хрупкий, ювелирный инструмент и, молча склонившись над кипарисовой доской, торопился запечатлеть божественные видения, прежде чем они исчезнут, больше уже не разговаривал.

Однажды вечером пришел из монастыря Лавры монашек передать заказ; а они сидели и разговаривали, и вдруг услышали, что кто-то за их спиной вздыхает. Обернулся отец Янарос и увидел монашка, сидевшего на корточках и жадно слушавшего их разговор.

– Ты что здесь подслушиваешь? – спросил он. – Что-нибудь понимаешь?

– Ничего не понимаю, – ответил монашек, – но одной лишь милости прошу у Господа: век так сидеть и слушать, как вы разговариваете. Это и есть Рай.

Стеснило дыхание у отца Янароса, снова вспыхнуло в нем желание уйти, взять с собой Бога и уйти! Здесь, в Кастелосе, душа его гибла, каждый прожитый день вырывал еще одно перо из ее крыльев.

Он боролся с людьми, кричал с церковного амвона, кричал на улицах – всюду, где видел людей. Столько лет кричал – а чего добился? Прекратилось ли зло? Уменьшилось ли? Может, они побросали ружья и больше не убивают? Стал ли один из них, хотя бы один, лучше? Хоть одна женщина, хоть один мужчина? Никто. Уйти, уйти. Взять с собой Бога и уйти!

Он уйдет и найдет Арсения. Жив ли тот еще, держит ли еще резец, воссоздающий в дереве лик его души? Он построит рядом с его кельей келью для себя, свой собственный кокон в пустыне. И не будет видеть в окне ни апельсиновых деревьев, ни моря – один клочок неба. И будет приходить иногда в келью к отцу Арсению, и будут говорить они о сладких слезах, что струятся из глаз человека в пустыне... Единственный его друг, единственный человек с чистой, ясной совестью, встреченный им на Афоне. Сколько раз в этом аду, в Кастелосе, представал он перед ним, и утешалась на мгновение душа. «Пока в мире есть такие души, – думал он, – мир будет стоять и не рухнет. Отец Арсений – столб, удерживающий мир над бездной...»

В то время, как отец Янарос думал о своем друге, опершись руками на Второе Пришествие, которое тот подарил ему, и представал перед ним, словно старая святая фреска, Афон, – пришёл сон и унес его. И приснилось ему: протрубила труба Второго Пришествия; зашевелилась, вспучилась земля, и стали вылезать из нее, как черви после дождя, все в грязи, бесчисленные тысячи умерших. Они обсыхали на солнце, твердели их кости и снова одевались плотью; в пустых глазницах появлялись глаза, во рту зубы, а грудь их заполнялась душой. И все они, торопясь и задыхаясь, устремлялись ко Христу, и выстраивались длинными рядами, одни – справа, другие – слева. А Христос сидел посреди неба и земли на голубой, шитой золотом подушке. Простертая у Его ног, молилась Пречистая. Повернулся Христос право, улыбнулся – и сразу же открылась, вся из цельного изумруда, дверь Рая; и ангелы, розовые, с голубыми крыльями, приняли в свои объятия праведников и с пением повели их по цветущим тропинкам в Дом Божий. Повернулся тогда Христос влево, свел брови – и сразу поднялся вопль, и бесчисленные бесы, хвостатые и рогатые, с раскаленными вилами в руках, погнали, будто скот, грешников, чтобы сбросить их в Ад. Услышала Пречистая их вопли, заболело о них Ее сердце.