Николя Матье – Коннемара (страница 7)

– В любом случае, ты никогда не был быком, – заметил Мюллер. – А в сорокет поздновато этим баловаться…

– Как посмотреть, – ответил Кристоф.

Он не улыбнулся, но старикан все равно расхохотался, этакий хозяин жизни, весельчак, уже лет пятьдесят уверенный, что просек, как все устроено.

Приют встретил их коротким залпом лая, который Мюллер унял, лишь раз свистнув сквозь зубы. Зверюги тут же стихли, и слышен был лишь цокот их когтей по холодному бетону, звяканье ошейников да влажное дыхание от нетерпеливого хождения взад-вперед. В помещении содержалось с десяток гончих, каждая собака в своем вольере – стены в белой плитке, высоко под потолком зарешеченные окна; несмотря на въевшийся резкий запах, здесь царила чистота. Мужчины направились вглубь помещения, где стоял герметичный контейнер для корма, и принялись без лишних слов за работу: Мюллер взрезал мешок ножом, а Кристоф высыпал содержимое в контейнер. Потом он отряхнул одежду от крошек и достал из кармана счета и квитанцию.

– Будьте добры вашу подпись…

Папаша Мюллер по диагонали проглядел бумаги, потом, не поднимая глаз, велел Кристофу нагнуться. Тот подумал было, старик шутит, но нет, тот говорил на полном серьезе. Делать нечего, Кристоф нагнулся, уперевшись ладонями в колени, и стоял так, пока мэр подписывал документы у него на спине. А заканчивалась роспись двумя точками – довольно ощутимые уколы. И все это время одна псина, подойдя совсем близко и усевшись на задние лапы, глядела на него со слегка меланхоличным выражением своих блестящих глаз.

Несмотря на пережитое унижение, Кристоф не мог не высказать мэру свою признательность: было видно, что о животных здесь искренне заботятся – а это случается не так часто.

– Я за них отвечаю, что еще тебе сказать?

Мэр был явно растроган. Он снова почесал голову, на секунду сняв кепку, а потом сказал:

– Пойдем, покажу тебе одну прелесть.

Они вышли из ангара и двинулись в сторону леса. Уже издалека Кристоф разглядел два небольших строения, обнесенных забором с колючей проволокой поверху.

– Новые, да?

– Для себя любимого, – ответил старик, похлопав его по плечу.

Они зашагали по лугу под небом цвета грифельной доски, по которому лениво тянулись тучи, как бы намекая на возможность дождя. Вокруг них куда ни глянь раскинулись поля, совсем вдалеке отороченные серой грядой деревьев, а в воздухе густой собачий дух смешивался с не менее сочным ароматом почвы и вольного пространства. Они шли, пробуждая в высокой траве приятный шорох, интимный и почти убаюкивающий, словно колыбельная.

– Сейчас увидишь, – сказал Мюллер и отпер калитку.

Эти домики, в сущности, представляли собой немного более комфортабельные вольеры, возле которых стояли миски с водой и сухим кормом. Мужчины присели на корточки у входа, и, когда глаза привыкли к полумраку, Кристоф разглядел в глубине два пушистых комочка – силуэты прелестных щенков, спавших на клетчатых пледах.

– Кто это?

– Тибетские доги.

– Неужели!

– Говорю же. Идем ближе.

Снова присев, мужчины принялись гладить тяжеловесных зверенышей. Шерсть у них была нежнее шелка, а под ней быстро-быстро бились ретивые сердца. Воистину великолепные создания.

– Но где вы их раздобыли? В наших краях они большая редкость.

– Через испанский канал.

– Сколько?

– Две штуки каждый. Плюс перевозка. Их отец был чемпионом.

Кристоф присвистнул. В последнее время эта порода вдруг вошла в моду, и стоимость щенков с хорошей родословной взлетела до небес. Один был даже продан кому-то в Китае за миллион евро. Кристоф взглянул на часы.

– Второго могу оставить для тебя, – бросил мэр с самым серьезным видом.

Тут один из щенков встал на все четыре лапы, медленно повернулся вокруг себя и улегся снова, одарив их томным взглядом.

– Этого зовут Джамбо. Во взрослом возрасте обещает достичь веса в шестьдесят два кило.

– Красота – она и есть красота, – заметил Кристоф.

Животных он любил больше всего на свете. Ну и кроху-сына, конечно, кстати, немного напоминавшего щенка – те же наивные ухватки, то же первозданное, непосредственное восприятие жизни. Порой, наблюдая за ним, когда тот на диване смотрит телевизор в невообразимой позе, босоногий, вниз головой, Кристоф думал про себя: «Вот оно. Моя кровиночка, мой мальчик». После чего его охватывали мысли о будущем, о матери малыша, такие мучительные, что он не выдерживал и выбегал из комнаты.

– Но характер у зверюг не сахар, – продолжал папаша Мюллер. – Я никогда не встречал таких упрямых гадов. Для охраны лучше не найдешь. А ведь в итоге продам их какой-нибудь шлюхе на большом джипе.

– Я читал безумную историю, как один китаец купил такого вот щенка. Тот рос не по дням, а по часам. И жрал без остановки, в астрономических количествах. Пока в один прекрасный день не поднялся во весь рост на задние лапы. Тогда наконец до всех дошло.

Заводчик, нахмурив брови, повернулся к Кристофу в ожидании развязки. Вблизи на его лице можно было различить целую карту тончайших сосудов на щеках и на носу, от алых до багровых. И всегда невольно хотелось проследить путь одной из этих тропинок, найти его сквозь толщу кожи.

– Им продали медведя.

– Кроме шуток?

– Да клянусь вам.

Лицо заводчика вдруг озарилось совсем ребяческим выражением, и, хлопнув себя ладонью по колену, он воскликнул:

– А-а-а! Ну и кретины эти китаезы!

Непостижимая, бесчисленная орда, где-то там далеко, нация желтокожих, довольно неказистых, но пугающе работоспособных существ. Мюллер представил их в обнимку с медведями и страшно развеселился. История приняла в его воображении ясные и смешные очертания, словно сценка из комикса «Голубой лотос».

На обратной дороге к дому Кристоф снова взглянул на часы, а потом на небо, серое, пасмурное. К тому времени оно совсем отяжелело, и крупные капли начали унизывать тропинку перед папашей Мюллером, катившим пустую тачку. Кристоф дважды предложил свою помощь, мэр Корнекура отверг ее напрочь. Так они и брели, двое мужчин, помоложе и постарше, по заросшему дикими травами необъятному полю, два черных силуэта на фоне горизонта, раздавленные безмерностью небосвода. На полпути Мюллер, впрочем, решил передохнуть и промокнуть лицо носовым платком. Эта нагрузка на свежем воздухе пошла ему на пользу. Он весь раскраснелся, задышал полной грудью, глаза, несмотря на начинавшуюся катаракту, блестели. Кристоф вдруг задумался о его возрасте. Сколько он себя помнил, мэр был пожилым лысым местным царьком в нелепом костюме, богатым, но не кичливым, предельно расчетливым, из той породы коммерсантов, при которых наследники шелковые, а после как с цепи срываются.

Переведя дух, мэр поинтересовался, слышал ли Кристоф о последнем заседании муниципалитета.

– Краем уха. Мне отец пересказал.

– Эта Марина, похоже, долго не протянет.

– А-а…

Во время этого памятного заседания даме-заммэра по организации мероприятий и коммуникациям внезапно стало плохо, и ее пришлось отвезти в отделение неотложной помощи. Уже какое-то время в кулуарах мэрии шептались о ее постоянных недомоганиях, не раз наблюдали дрожь, резкую бледность. Однажды на показательном выступлении по твирлингу ей пришлось прервать свою речь прямо посередине и присесть с затуманенным взглядом под предлогом головокружения. Все эти симптомы вызвали слухи о различных диагнозах, насколько фантастические, насколько и «точные». Ей было всего шестьдесят два, что породило множество предположений из области метафизики, а также немало амбиций.

– Я тут подумал, это должно бы тебя заинтересовать, – заметил вскользь папаша Мюллер.

Кристоф вскинул брови:

– Меня?

– Ну да. Ты здесь свой парень. Люди тебя знают. И потом, твое имя ассоциируется в наших краях с приятными воспоминаниями.

Его густой акцент нагружал каждое слово привычной вескостью, убеждая и подчиняя своей воле. Кристоф задумался. В самом деле, он был довольно известен благодаря подвигам на льду. Финал 1993 года оказался навсегда запечатлен в сердцах горожан.

– Кроме того, твоя рожа будет суперски смотреться на предвыборных плакатах, – хохотнул мэр.

Кристоф опешил. Но все же улыбнулся. Он терпеть не мог такие дурацкие ситуации. Сколько он себя помнил, всегда уступал людям. Слово «нет» давалось ему с трудом.

– Так что? – не отставал мэр.

– Даже не знаю, что вам сказать.

– Говори «да», и все тут! Делов-то.

– Да я никогда такими вещами не занимался.

– Не бином Ньютона. Когда кто-то приходит к тебе с предложением, говоришь, это потрясающе! От социалистов держись подальше, а остальное по накатанной: «сосуществование», «демократия», «развитие региона», сам поймешь. Да, и всегда соглашаешься с любыми претензиями.

– Знаете, у меня нет на это времени, – сказал Кристоф.

Старик отвернулся и словно принюхался к поднявшемуся вдруг ветру, из-за него одежда теперь облепляла все тело.

– Ты всерьез намерен вернуться на лед? В твоем возрасте?

Кристоф низко наклонил голову и ничего не ответил. Он задумался. Никто просто не понимал. Ведь каждый матч вел к следующему, каждая цель порождала новую. Все это продолжало жить в нем, память тела, до самых костей. Многие представляют себе спортивную карьеру так: медали на стене плюс чувство гордости за достигнутое. Да все наоборот! Семь лет прошло, как он снял коньки, но до сих пор во сне его охватывало это чувство скольжения, восторг от клацанья шайбы в воротах, руки напряжены, мир вихрем вращается вокруг, публика орет. В плечах, в мышцах, особенно в руках, он как сейчас ощущал все эти автоматические, полузабытые движения. До того, что порой ему бывало почти больно.