Николай Живцов – Следак 3 (страница 2)

— Чапыра, имей совесть! — не отставала от меня комсорг.

Из-за наших разборок мы с ней оказались в конце колонны, что уже втягивалась на главную улицу города. С обеих ее сторон нас приветствовало множество людей, размахивая красными флажками, а где-то впереди играла торжественная музыка.

— Так я ее имею, регулярно, — ответил я, поднимая плакат, как можно выше, чтобы Грачева до него не допрыгнула. Свой она держала вниз головой, уверяя, что он для нее тяжелый.

— Ты обязан мне подчиняться! — признавать поражение комсорг походу не умела.

— Я сказал стоп-слово, — попытался я отшутиться, но она, ожидаемо, не поняла, о чем я толкую, и продолжила наседать. — И что я буду с этого иметь? — посмотрел я на нее задумчиво.

Форменный берет из-под которого выбивались светлые локону, ей явно шел. Чистая, без единого изъяна кожа, голубые глаза, что сейчас сияли от гнева, плавная линия губ. А вот оценить по достоинству фигуру из-за кроя казенного пальто не получалось, так что пришлось полагаться на память. Тут же вспомнились стройные ножки комсорга. Блин, да она же красавица — был вынесет вердикт.

— Чапыра, ты пил что ли? — ее лицо разрумянилось и явно не от легкого морозца, что не радовал нас с самого утра.

— Я пьян любовью, — вспомнилось, где-то слышал это бред. — На, держи, уговорила, — с этими словами я вручил ей свой плакат.

И понесла комсорг два плаката. Буквально пару шагов. Быстро опомнилась. Смахнула смущение, демобилизовалась и огрела меня по филейной части большим плакатом. Выше просто поднять не смогла.

— Ну, не на людях же, — подмигнул я вновь начинающую краснеть комсоргу. — Но намек понял, — ухмыляясь, я забрал я у нее «Славу Ленинского комсомола».

За следующий час, что мы шествовали по проспекту в колонне я замерз окончательно, впрочем, как и все мои соседи. Светлана Павловна греть меня наотрез отказалась и отгородилась от меня Скворцовым, что тащил прославляющий марксизм-ленинизм плакат. Из-за длины слов тот тоже был не малого размера, что меня как-то смиряло с мрачной действительностью. А глядя на тех, кто по двое нес плакаты-гиганты, так вообще радовался. Все же не зря я по началу прятался от Грачевой.

— У меня скоро уши от мороза отвалятся, — с этими словами Скворцов достал из-за пазухи фляжку и приложился к ней губами.

Шапка-ушанка, что входила в зимний комплект обмундирования, в завязанном виде уши не закрывала.

— Ну-ка быстро прекратить! — зашипела из-за его плеча Грачева.

— Это чай, — успокоил ее Вадим.

— А пахнет не чаем! — не поверила та.

— У тебя с обонянием просто проблемы, — предположил Скворцов.

— Нет у меня никаких проблем, а вот у тебя и твоего дружка будут! — воинственно пообещала нам Грачева.

— А я тут при чем? — опешил я, — Я, между прочим, плакат за тебя тащу, и только что с твоей стороны подвергался сексуальным домогательствам, — напомнил я комсоргу.

Скворцов подавился чаем и закашлялся. Пришлось стучать ему по спине.

— Мы обсудим твое поведение на ближайшем комсомольском собрании! — комсорг покраснела, как рак при варке.

— Может просто переспим? — попытался я разрулить ситуацию.

Скворцов ржал, пытаясь при это не произносить ни звука, позабыв про плакат, что опасно накренился над Грачевой.

— Что там у вас? Совсем охренели?! — в нашу сторону развернулся нагруженный ликом вождя революции Курбанов.

— Они бухие! — заложила Скворцова Грачева и меня за оно приплела.

Курбанов, не разбираясь, покрыл всех матом и, продемонстрировав кулак, отвернулся.

— Не хорошо обманывать начальство, — наставительно бросил я комсоргу.

Та в ответ фыркнула и еще выше задрала свой острый подбородок.

Наконец-то мы это сделали — прошли путь от начала до конца. И остановились черте где.

— Где машины?! — непонятно кого-то конкретно или всех скопом спросил Мохов, так как при этом он крутился словно волчок оглядывая окрестности.

Рафиков поблизости не наболюдалось. Хотя могли бы заранее подогнать к месту выхода их парада.

От холода у всех уже губы посинели. Даже у тех, кто спасался горячительными напитками.

Мохов вышагивал туда-сюда-обратно и матерился.

— Можно мы уже домой пойдем? — раздались первые робкие просьбы.

— Никто никуда не расходится! — опередила начальника Грачева, который уже замахнулся рукой, чтобы всех громогласно отпустить. — Вы отвечаете за выданные вам плакаты! Я не намерена одна их здесь сторожить! — комсорг обвела толпу недовольных сотрудников милиции гневным взором.

Минут через пять к нам подкатила черная волга. Мохов, ругая водителя за опоздание, залез в салон, за ним рвануло начальство поменьше. Но мест хватило не на всех. Курбанова буквально на доли секунды опередил более юркий Лусенко, и пришлось заму из следствия провожать машину печальными глазами.

— Мне холодно, — всхлипнула Ирочка, что тоже мерзла среди нас, и Войченко загородил ее от ветра.

Следствие представляли только мы вчетвером, вместе с Курбановым, который сейчас притопывал по скованному льдом асфальту, пытаясь согреть ноги.

— Все, я домой, — сказал я зевающему во всю пасть Скворцову и что-то шепчущему на ушко Ирочке Войченко.

Пожал им руки, приставил плакат к фасаду дома и пошел в сторону остановки.

— Чапыра, вернись немедленно! — ожидаемо услышал я вслед.

Показывать даме средний палец было невежливо, поэтому я ограничился игнором.

— Чапыра! — это уже меня догнал громкий голос Курбанова. А затем и он сам развернул меня за плечо. — Ты не охренел?! — прорычал майор мне в лицо.

— Я замерз, — поправил я его.

— Все замерзли! Но все дисциплинированно ждут машины! А ты демонстрируешь неподчинение. Не понимаешь что ли, раз ушел один, уйдут и другие?!

— Так пусть уходят, — не понял я предъявы. — Прошли колонной и ушли. В чем проблема-то?

— Чапыра мне все чаще начинает казаться, что ты специально всех злишь и выводишь из себя.

— Товарищ майор, я просто иду домой! Мероприятие закончилось. Где тут криминал?

— А плакат!

— Он не мой, — отбрехался я от чужого имущества.

Курбанов еще что-то хотел сказать, но в этот момент возле нас остановилась очередная черная волга.

— Альберт? — задняя пассажирская дверь приоткрылась, и мы увидели Митрошина. Тот, как и все сегодня, был в форме, только прокурорской. — А я смотрю, ты, не ты. В форме вы все одинаковые. О! И товарищ Курбанов здесь.

— Здраствуйте, Борис Аркадьевич, — расплылся майор в доброжелательной улыбке.

— Вы чего тут стоите? Демонстрация же уже закончилась, — спросил нас Митрошин.

— Лично я иду домой, — опередил я Курбанова.

— Подвезти? А то долго тебе придется идти, все подъезды к центру перекрыты.

— Даже не знаю, как вас благодарить, я так замерз, что скоро бренчать начну, — сказав это, я обошел машину и залез в нее с другой стороны от Митрошина.

— Руслан, вы с нами? — спросил у Курбанова прокурор, а то тот застыл столбом, словно насквозь промерз.

— Да, конечно, — оттаял майор. — Минутку, — при этих словах, он развернулся. — Войченко! Быстро сюда!

Когда следователь подбежал, Курбанов вручил ему свой плакат, что до сего момента не выпускал из рук.

— Всё, давай, — напутствовал он Дениса, после чего занял переднее пассажирское сидение.

Я усмехнулся быстрой смене у него приоритетов, но вслух ничего не сказал.

— Слышал о твоей речи в университете, — рассмеялся Митрошин. — Говорят, после нее половина студентов захотело стать следователями.

— Это я настоял, чтобы с комсомольским поручением отправили именно Альберта, — вмешался, греющий уши, Курбанов. — Сразу разглядел в нем талант к публичным выступлениям.

— Ваша проницательность, Руслан Тахирович, подтверждает, что вы отличный следователь, — вежливо ответил на такое заявление прокурор.