Николай Жевахов – Воспоминания товарища Обер-Прокурора Святейшего Синода князя Н.Д. Жевахова (страница 67)
Досадливо от них отмахнувшись, Распутин подошел к писательнице и, заложив руки за пояс, спросил:
«Это ты, матушка, хотела видеть меня? Что тебе надо-ть?»
Ничего не ответила ему посетительница, а только долгим и пристальным взглядом посмотрела на него, точно желая проникнуть в душу… Говорят, Распутин обладал магическим, удивительным взглядом; но когда глаза его встретились с глазами этой маленькой старушки, он не выдержал и потупился.
«Что это ты на меня смотришь так!.. Как-то особенно», — пробормотал он.
В это время он услышал ее голос:
«Я пришла задать Вам несколько вопросов, Григорий Ефимович. До этого нам встречаться не приходилось; после этой встречи — вряд ли когда увидимся. Про Вас я очень много слышала, ничего доброго, но много плохого… Вы должны ответить мне, как священнику на духу: отдаете ли Вы себе отчет, как Вы вредите России? Знаете ли Вы, что Вы — лишь слепая игрушка в чужих руках, и в каких именно?»
«Ой, барыня, никто еще и никогда со мною таким тоном не говаривал… Что ж Вам на эти вопросы отвечать?»
«Читали ли Вы Русскую Историю, любите ли Царя, как Его надо любить?»
«Историю, по совести скажу, не читал — ведь я мужик простой и темный, читаю по складам только, а уж пишу — и сам подчас не разберу…
А Царя-то, как мужик, во-как люблю, хоть, может, против Дома Царского и грешен во многом; но невольно, клянусь крестом… Чувствуется, матушка-голубушка, что конец мой близок…
«Будь я на Вашем месте, я бы уехала в Сибирь, да спряталась там так, чтоб обо мне и слухи замолкли, и следы пропали»…
Много еще говорила с Распутиным старая писательница, и он слушал ее жадно, как бы впитывая каждое слово…
Наконец, она поднялась и стала прощаться…
Распутин шел сзади, говоря: — уж я проведу вас сам…
«Скажите Григорий Ефимович, спросила его она: почему Вас все Ваши поклонники и поклонницы называют «батюшкой», целуют Вам руки, края рубахи? Ведь это же гадость! Почему Вы позволяете?»
Распутин усмехнулся и, показывая по направлению гостиной рукою, сказал: «А спросите вот этих дур… Постой, я уже их проучу»…
При прощании, подавая руку Распутину, писательница с удивлением увидела, как он вдруг склонился и горячо поцеловал ей руку.
«Матушка-барыня, голубушка Ты моя. Уж прости Ты меня, мужика, что на «ты» Тебя величаю… Полюбилась Ты мне, и от сердца это говорю. Перекрести Ты меня, хорошая и добрая Ты… Эх, как тяжело у меня на душе»… Маленькая ручка, освобожденная вновь от перчатки, осенила Распутина крестным знамением, и он услышал: «Господь с Тобою, брат во Христе»…
Она ушла. Распутин долгое время стоял и смотрел ей вслед, точно здесь оставалось одно его тело, а его грешную душу взяла она, явившаяся к нему ангелом смерти…
А через двенадцать часов, на Мойке, Распутин покончил земные расчеты» (Ф.В.Винберг. Крестный Путь, стр. 304–307).
С разных сторон можно рассматривать этот знаменательный рассказ; но одною из самых характерных останется та, какая подтвердит уже высказанную мысль, что Распутин казался «святым» лишь тем, кто его считал за такового… С теми же, кто в нем видел только русского мужика, с теми он не лицемерил и в святости своей не убеждал, а, наоборот, даже смирялся пред ними.
Об этом свидетельствует и характерный случай, переданный мне Петром Николаевичем Ге, который, однажды, встретился случайно с Распутиным в вагоне железной дороги и спросил его:
«Почему Вами так интересуются и возят Вас из дома в дом?»
«А это, миленькой, потому, что я знаю жизнь, — ответил Распутин.
П.Н.Ге улыбнулся и спросил:
«А Вы действительно ее знаете?»
Распутин тоже улыбнулся и простодушно ответил: «Нет, я ее не знаю, но они думают, что я знаю… Пущай себе думают»… Известна и телеграмма Распутина епископу Тобольскому Варнаве: «Милой, дорогой, приехать не могу, плачут мои дуры, не пущают»… В этих двух ответах сказался весь несложный облик Распутина.
Разве это не типичные ответы благодушного русского мужика, могущего даже не иметь никаких других недостатков, кроме тех, которые в своей совокупности дают представление о мужицкой психологии? И, разумеется, Распутин светился отраженным светом и прошел бы совершенно не замеченным в истории русской жизни, если бы за его спиною не стоял интернационал, если бы он не был орудием в руках этого интернационала.
Вопрос лишь в том, был ли Распутин сознательным, или бессознательным орудием последнего?..
И печать, и общество, и стоустая молва доказывали и продолжают доказывать, что Распутин был сознательным орудием и «работал» за деньги. Я лично думал и продолжаю думать, что это неправда и что он был орудием бессознательным. Думаю я так потому, что мое убеждение вытекает из целого ряда логических и исторических предпосылок, а также из данных, добытых следственным материалом и установивших абсолютное бескорыстие Распутина. Еврейчики, правда, желали его подкупить и связать его волю преступными обязательствами; но их замыслы разбились о фанатическую преданность Распутина Царю, после чего тактика была изменена, и вся дальнейшая игра велась уже на страстях Распутина, на удовлетворении его мелкого самолюбия и тщеславия, и притом велась настолько умело, что Распутин не только не замечал этой игры, но даже не догадывался о ней…
Насколько Распутин широко распоясывался в обществе тех людей, мнением которых не дорожил, настолько он следил за собою там, где ему было выгодно производить впечатление. Он настолько успешно достигал эту последнюю цель и до того в совершенстве владел искусством подчинять себе окружавших, что на этой почве создавались легенды, приписывающие ему совершенно необычайные качества и чудодейственную силу. Значительную долю его успеха в этой области нужно, конечно, отнести к религиозному невежеству столичной знати; однако отрицать за Распутиным умения удерживаться на позиции, на которой его утвердила народная молва, не приходится.
Не помню по какому случаю, я был в один из праздничных дней в церкви Духовной Академии на богослужении. В храме я встретил своего сослуживца по Государственной Канцелярии А.Э. фон-Пистолькорс.
Это был один из тех моих сослуживцев, которые тянулись ко мне, мучились религиозными сомнениями и жили в атмосфере церковной мысли. Выпущенный недавно из Пажеского корпуса, А.Э. фон-Пистолькорс был совсем еще юноша, проявлявший исключительное горение духа и с юных лет мечтавший об иночестве, стремившийся к подвигам… Теоретически знакомый с житиями подвижников Церкви, пленявшими его воображение, он, конечно, не имел никакого опыта, и неудивительно, что он был одним из первых, прибежавших навстречу Распутину, которого искренно считал «старцем» и к которому чувствовал безграничное доверие, утверждая, что на себе лично испытал его чудодейственную силу. Эта его слепая, но чистая и бескорыстная вера в Распутина создавала ему бесчисленное множество огорчений, какие он мужественно и стойко переносил в убеждении, что страдает за правду. Гнусная и ничем не брезгующая клевета, пользуясь тем, что А.Э. фон-Пистолькорс был женат на младшей дочери Обер-Гофмейстера А.С.Танеева, сестре А.А.Вырубовой, а его мать, княгиня Палей, была замужем за великим князем Павлом Александровичем, безжалостно травила его, относя и его к числу «темных сил», окружавших Престол, и приписывая его вере в Распутина корыстные расчеты.
Распутин старался чрез посредство А.Э. фон-Пистолькорса расширять круг своих знакомых и тем закреплять свое положение, причем сосредоточивал свое преимущественное внимание на лицах, занимавших известное положение и имевших связи. Не менее горячо стремился к этой же цели и А.Э. фон-Пистолькорс, желавший окружить Распутина людьми, преданность которых Престолу была вне сомнений. Такое желание было логичным и вытекало из его веры в Распутина как святого. При всем том, А.Э. фон-Пистолькорсу долго не удавалось познакомить меня с Распутиным. Я оспаривал его мнение о святости последнего и, не имея причин отзываться о Распутине дурно, ибо лично не знал его, а тому что, говорилось, не придавал значения, я ограничивался лишь указанием на то, что истинные «старцы» в Петрограде не проживают, на автомобилях не ездят, в гостях ни у кого не бывают, а сидят себе в монастырях и считают грехом выходить даже из келий, памятуя иноческое правило: «никто не возвращается в свою келию таким, каким из нее вышел».
Однако мои доводы были бессильны поколебать пламенную веру А.Э. фон-Пистолькорса, и он объяснил мой скептицизм только незнакомством с Распутиным. Как-то однажды А.Э. фон-Пистолькорс пригласил меня к себе на вечер. Это было в 1908, или в 1909 году. Я впервые встретился у него с Распутиным. Впечатление от вечера получилось такое, что мне хотелось заплакать… Странным показался не Распутин, который держался так, что мне было жалко его; а странным было отношение к нему окружавших, из коих одни видели в каждом, ничего не значащем, вскользь брошенном слове его — прорицание и сокровенный смысл, а другие, охваченные благоговейным трепетом, боязливо подходили к нему, прикладываясь к его руке… Как затравленный заяц озирался Распутин по сторонам, видимо, стесняясь, но в то же время боясь неосторожным словом, жестом или движением разрушить обаяние своей личности, неизвестно на чем державшееся… Были ли на этом вечере те, кто притворялся и лицемерил, не знаю… Может быть, и были… Но большинство действительно искренно было убеждено в святости Распутина, и это большинство состояло из отборных представителей самой высокой столичной знати, из людей самой чистой и высокой религиозной настроенности, виноватых только в том, что никто из них не имел никакого представления о природе истинного «старчества».