Николай Жевахов – Воспоминания товарища Обер-Прокурора Святейшего Синода князя Н.Д. Жевахова (страница 4)
“Вы знаете, батюшка, что я думаю и что скажу Вам, — ответил я. — Я верю каждому слову полковника”…
“Спаси Вас Господи! Я знал, что Вы так скажете… Значит, нужно спешить, нужно что-то предпринимать, не теряя времени; нужно сейчас же довести о повелении Святителя Иоасафа до сведения Государя Императора”, — сказал протоиерей А.И. Маляревский.
“Но кто же это сделает? — спросил я, — теперь ведь “мистики” боятся как огня; кто же из окружающих Царя поверит рассказу полковника О.; кто отважится открыто исповедовать свою веру в наше время, если даже и имеет ее?..”
“Вы”, — ответил о. Александр. Я удивленно посмотрел на о. протоиерея.
“Наоборот, мне кажется, что Вам это легче сделать, — сказал я. Настоятельствуя в церкви принца Ольденбургского, Вы легко можете рассказать обо всем принцу, а принц доложит Государю”…
“Нет, нет! — категорически возразил о. Александр, — сделать это придется Вам; так и смотрите на это дело, как на миссию, возлагаемую на Вас Святителем, Вашим Покровителем… Отказываться Вам нельзя… Дело это деликатное, и браться за него нужно с осторожностью… Здесь еще мало верить, а нужно суметь передать свою веру другому. Не всякий это сделает, да не всякому можно и поручить такое дело… У Вас есть придворные связи; подумайте, поищите путей, но мысли сей не оставляйте, ибо дело это Ваше”…
Упоминание о придворных связях способно было вывести меня из равновесия, и я горячо возразил протоиерею:
“Что Вы говорите, откуда же у меня эти придворные связи… Разве Вы не знаете, что, со времени моей первой аудиенции у Государя Императора, прошло уже четыре года; что, прощаясь со мной. Государь несколько раз сказал буквально: “Так будем же встречаться”, а затем несколько раз осведомлялся обо мне, желая меня видеть; а окружавшие Царя не допускали меня ко Двору и всякий раз говорили, что я в отъезде… Где же эти мои связи, когда, получив придворное звание, я до сих пор не имел возможности даже представиться Его Величеству; когда придворная камарилья ревниво не допускает к Царю новых лиц… У меня не только придворных, но и никаких связей никогда не было и нет. Все мои знакомства ограничиваются лишь Мариинским Дворцом, средою моих сослуживцев по Государственной Канцелярии, и вне стен этого Дворца у меня нет влиятельных знакомых… Быть придворным кавалером не значит еще иметь придворные связи; а для такого дела, как настоящее, еще мало шапочного знакомства: нужны обоюдная вера и взаимное доверие друг к другу… Нет, эта миссия не для меня; я даже не могу думать о ней”, — закончил я.
“Как Вам будет угодно, — ответил протоиерей, — настаивать не смею, а кроме Вас никто этой миссии не выполнит, и никому другому я о ней и докладывать не посмею; иначе, чего доброго, несчастного исповедника веры снова засадят в сумасшедший дом”…
“А Вы лично убеждены в том, что полковник не душевнобольной человек?” — спросил я протоиерея.
“Не знаю, не знаю, — ответил о. Александр, — полковника я видел вчера в первый раз и ничего о нем не знаю”.
“Так как же быть? я совсем теряюсь… Пришлите его, по крайней мере, ко мне, чтобы я мог лично поговорить с ним”…
“Это невозможно: после доклада полковник скрылся, и никто не знает, где он, откуда явился и куда направился”, — ответил протоиерей.
“Тогда уж я затруднился бы исполнить Вашу просьбу, если бы даже и имел возможность”, — ответил я.
О.Александр встал и начал прощаться.
“Куда же Вы спешите? — остановил я о. протоиерея, — нужно же до чего-нибудь договориться; что же делать? Я ничего не знаю и не придумаю”…
“Как положит Вам Господь Бог на душу, так и поступите, — ответил о. Александр, — в человеческих делах нужна и помощь человеческая, а в делах Божиих такой помощи не нужно… Умолчать о доложенном я не мог, а как Вы воспримете мой доклад — не умею сказать… Воспримите так, как Господь положил Вам на душу; а какова будет воля Господня о Вас, тоже сказать не умею”…
“Ну, да это же Ваша обычная манера, — сказал я, улыбнувшись, — прийти, набросать мне в голову разных мыслей и оставить меня одного разбираться в них… Останьтесь же на минутку, обсудим совместно, что делать… Нельзя же махнуть рукою на этот доклад; нельзя же допустить, чтобы полковник имел бы дерзновение говорить от имени Святителя Иоасафа и приписывать Святителю то, чего Угодник Божий не говорил… На людей клевещут; но чтобы клеветали на святых — этому поверить, думается мне, невозможно… Значит, одно из двух: или видение Святителя Иоасафа действительно было, или полковник душевнобольной человек и делится своими галлюцинациями… В этом нужно разобраться, прежде чем предпринимать какие-либо шаги”…
“Не знаю, не знаю, — снова повторил о. Александр, — знаю лишь, что мое посещение и сделанный Вам доклад не были случайными; а что выйдет из этого, не знаю… Если Господь укажет Вам верный путь к Царю и поведет Вас этим путем, значит — явление Святителя Иоасафа было истинным. А если Вы такого пути не найдете, значит — и не огорчайте себя упреками, что не исполнили воли Божией… Больше ничего не могу сказать и ни советовать, ни настаивать на каких-либо решениях не берусь. Что положит Вам Господь Бог на душу, то и сделаете”, — сказал протоиерей А.Маляревский, прощаясь со мною.
Еще долго после ухода протоиерея А.И. Маляревского я оставался наедине со своими мыслями, обдумывая, что предпринять.
Я хорошо сознавал, что с той точки зрения, какой обычно придерживается так называемый здравый смысл, казалось диким отвлекать внимание Государя Императора, занятого серьезной работой на фронте, содержанием доклада полковника О., к тому же недавно еще выпущенного из больницы для душевнобольных. Но я знал также и цену этому “здравому смыслу” и то, что он находится в непримиримой вражде с верою, отрицает то, чего не усваивает и не понимает, и по этой причине отвергает чудо, ибо не постигает его природы… И в то время как один тайный голос настойчиво требовал, чтобы я не срамился и бросил бы без внимания бредни полковника О., другой голос, наоборот, говорил мне: “верь”.
И я поверил… Убеждение в правдивости доклада и в том, что полковник О. снискал себе, своей глубокой верой, милость Божию и удостоился дивного посещения Святителя Иоасафа, было так велико, как если бы Святитель явился лично ко мне… И в этот момент, когда, наряду с моей верою, я проникся страхом Божиим при мысли о том, как близок Господь к призывающим Его, я вдруг вспомнил о гофмейстерине Елизавете Алексеевне Нарышкиной, с которой недавно познакомился и которая благоволила ко мне, к автору книжки, посвященной памяти ее друга, усопшей княжны Марии Михайловны Дондуковой-Корсаковой… На другой же день, утром, я протелефонировал гофмейстерине и в тот же день, в три часа, был принят ею в ее квартире, в Зимнем Дворце. Рассказав в подробностях содержание доклада полковника О. и свою беседу с протоиереем А.И. Маляревским, я сказал Е.А. Нарышкиной:
“Я не знаю, какое впечатление производит на Вас доклад полковника О.; но я этому докладу верю, ибо выдумать его было бы невозможно и бесцельно; кажется, еще никто не дошел до того, чтобы клеветать на Матерь Божию и Святых”…
“Я тоже верю, — ответила Е.А. Нарышкина, — и очень благодарю Вас, что Вы рассказали мне об этом. Теперь, ведь, ко мне редко ездят: теперь идут больше к Распутину… Вот посмотрите книгу для записей аудиенции у Ея Величества. К Императрице идут, но через другие двери; а в книге почти нет записей”… Гофмейстерина даже не догадывалась о том, какое тяжелое впечатление произвели на меня ее слова. В устах Е.А. Нарышкиной, глубоко преданной Царской Семье и любящей Ее, эти слова, конечно, имели другое значение; однако, посмотрев на нее с грустью, я подумал: “Зачем она говорит об этом мне, чужому человеку, которого видит у себя в первый раз? Неужели она не сознает, что такими ненужными откровенностями лишь увеличивает число врагов Императрицы, что к ее словам прислушиваются, и что ее положение при Дворе не позволяет ей так говорить”…
Но, думая так, я хорошо сознавал, до чего далека была благороднейшая Елизавета Алексеевна от тех побуждений, какими руководились враги России и династии, распространяя заведомую клевету, связанную с легендами вокруг имени Распутина… Я видел в словах гофмейстерины лишь отражение общего психоза, охватившего столицу и заставлявшего отмежевываться от Распутина из одного только малодушия, из опасения быть заподозренным в общении с ним. В это время уже всякое назначение на тот или иной пост, всякое высокое положение при Дворе приписывались влиянию Распутина, и, чем ближе к Их Величествам стояли люди, тем более они старались сбросить с себя тяготевшее над ними подозрение в близости к Распутину, тем красноречивее его осуждали. Психоз был до того велик, что о Распутине особенно громко кричали даже те люди, которые никогда его не видели, кто повторял ходячую о нем молву с единственной целью подчеркнуть свою лояльность, любовь к России и преданность династии, не догадываясь даже о том, что эти крики достигали обратных целей, что они были вызваны кучкой людей, работавших над разрушением государства и пользовавшихся именем Распутина как одним из приемов для своей преступной работы. И, смягчая впечатление от ее слов, я сказал: