Николай Жевахов – Воспоминания товарища Обер-Прокурора Святейшего Синода князя Н.Д. Жевахова (страница 15)
“Обратитесь к протопресвитеру”, — лаконически ответил генерал В.Н. Воейков.
“Еще вчера обращался, но протопресвитер, по-видимому, ни о чем не докладывал Его Величеству”, — ответил я.
“Вы, верно, получите приглашение к Высочайшему завтраку: тогда сами обо всем расскажете”…
“Но кто же передаст мне такое приглашение, когда никому неизвестно о моем приезде?” — спросил я, недоумевая…
“Пришлют в гостиницу”, — ответил мне на ходу генерал Воейков и скрылся в толпе.
Я был до крайности раздосадован. Все куда-то спешили, ни у кого не было времени, и никто ничего не знал.
Идти снова к протопресвитеру, после моей утренней беседы с ним, я не мог себя заставить; идти в гостиницу наводить справки о приглашении к Высочайшему завтраку, в то время, когда никто не знал, в какой гостинице остановился, было также бессмысленно… Я решил дождаться выхода из храма священника Яковлева и затем вместе с ним поехать к архиепископу Константину и просить помощи Владыки… До завтрака оставалось еще больше часу и я надеялся, что архиепископ будет приглашен к Высочайшему столу и тогда обо всем подробно расскажет Его Величеству. У выхода собора меня ждал мой бывший товарищ по гимназии. Я перебросился с ним несколькими любезными словами, подивились мы оба, что с того времени прошло почти 30 лет, незаметно промелькнувших, и разошлись в разные стороны, оставляя на память взаимные приветы.
Через десять минут священник Яковлев и я входили в покои архиепископа Могилевского.
Архиепископа Константина я знал давно и нередко встречался с ним в Петербурге. Это был один из немногих Преосвященных с университетским образованием, принявший иночество по убеждению, что сразу сказывалось в каждом его движении, и что особенно влекло меня к нему.
По этим движениям я почти безошибочно определял настроение Преосвященных, с коими встречался.
Те из них, для которых иночество было лишь фундаментом их духовной карьеры, как-то очень быстро распоясывались, когда достигали предельных ступеней: переставали следить за своей внутренней жизнью, смешивались с настроениями окружавших их лиц и особенно внимательно следили за правилами и требованиями светского обихода. Наоборот, те, кто в иночестве видел наилучший способ возношения души к Богу, путь к нравственному усовершенствованию и очищению, те, не обращая внимания на мирские обычаи и условности, относились к себе с удвоенным вниманием и вкладывали в каждое свое слово и действие мысль о той ответственности, какую они взяли на себя, давая иноческие обеты Богу.
И, чем ближе к закату склонялась их жизнь, тем строже они были к себе, тем сосредоточеннее и внимательнее они относились к своему иноческому долгу, тем больше сказывалась пройденная ими иноческая школа.
Архиепископ Константин принадлежал к числу последних… В его движениях сказывались не только приемы хорошо воспитанного человека, но и эта школа, наложившая на него отпечаток работы над собою, нежной приветливости и благодушия; а умные глаза его говорили, что все на свете суета, напрасны все тревоги и огорчения, и ничего этого не нужно… Владыка только что вернулся из собора и, направляясь в столовую пить чай, пригласил и нас с собою.
Я подробно рассказал о цели своего приезда в Ставку, об отношении протопресвитера Шавельского и, в заключение, выразив сожаление, что не предуведомил заблаговременно Владыку о своем приезде, убеждал Преосвященного в точности выполнить повеление Святителя Иоасафа и подробно донести обо всем Его Величеству.
“Если бы и предуведомили, то я бы, все равно, ничего не мог сделать, — ответил мне упавшим голосом Владыка. — Мы забываем даже, что находимся в Ставке; занимаемся нашими обычными епархиальными делами; Государя видим редко… Позовут к Царю — идем; а нет — сами не смеем являться… Таков, уже заведенный здесь порядок. Шавельский — здесь все… Он безотлучно при Государе, и завтракает, и обедает, и вечера там проводит; а я и мой викарий — мы в стороне, разве только в высокоторжественные дни увидим Государя в соборе, или к завтраку, иной раз, позовут… Вот и сегодня — Тезоименитство Наследника Цесаревича, а я не знаю, буду ли приглашен к Высочайшему завтраку или обеду”…
“Неужели Вы не получили приглашения? Кто же расскажет Царю о прибывших в Ставку святынях!” — с отчаянием в голосе спросил я архиепископа. “Не знаю”, — с грустью ответил Владыка.
“Владыка, это совершенно невозможно, — сказал я. — Вы должны видеть Государя, если не за завтраком, то после завтрака, среди дня, когда хотите, но поехать к Царю Вы обязаны; это Ваш архипастырский долг; иначе Вы прогневаете Святителя Иоасафа… Государь должен знать все, о чем я рассказал Вам сейчас… Кроме Вас никто не расскажет об этом Государю. Протопресвитер этого не сделает; меня к Царю не пускают; дворцовый комендант посылает меня к о. Шавельскому; а о. Шавельский даже слышать не хочет об иконах и говорит, что ему
Архиепископ глубоко вздохнул и, безнадежно махнув рукой, сказал мне с любовью: “И понимаю Вас, и сочувствую Вам, и тревоги сердца Вашего разделяю, но таковы уже здесь порядки, и я бессилен изменить их”…
Я понял, что означали эти слова… Архиепископ Константин и его викарий, Преосвященный Варлаам, епископ Гомельский, не только не играли никакой роли в Ставке, но и находились под гнетом всесильного протопресвитера Шавельского, крайне недружелюбно относившегося к монашеству вообще… Во избежание трений, они оба сторонились от Г.И. Шавельского, как сторонились от него и все прочие епископы, не скрывавшие, притом, неприязни к нему…
При всем том, я ответил архиепископу:
“Нужно было бы начинать очень издалека, чтобы объяснить ту отчужденность между Царем и епископатом, какая существует теперь… Раньше было не так… Раньше ближайшими советниками Царя были служители Церкви, и епископы шли к Царю, в минуту государственной опасности, или накануне важных решений, не ожидая, подобно мирянам, аудиенций… Да и не подобает архипастырям ставить себя, в отношении к Царю, в положение своих пасомых. Неужели Вы думаете, что Государь, который так глубоко религиозен и так тяготится требованиями придворного этикета, удивился бы, если бы Вы, помимо о. Шавельского, или кого-либо иного, приехали бы к Государю, сославшись на крайне важное, срочное, не терпящее отлагательства, дело, и затем рассказали бы обо всем, что от меня услышали?.. Государь был бы не только благодарен Вам, но и несомненно выразил бы Свое неудовольствие протопресвитеру Шавельскому, который скрыл от Царя об этом… Ведь вопрос идет о спасении всей России”…
Не знаю, что ответил бы мне архиепископ, если бы в тот момент не раздался в передней звонок. Откуда-то выбежавший служка побежал открывать дверь… В столовую вошел протопресвитер Шавельский и, молча поздоровавшись со всеми, сел за стол. Я посмотрел на Владыку… На лице его отражались не то робость, не то смущение.
Старушка, мать архиепископа, с которою Владыка жил, засуетилась и, предложив протопресвитеру стакан чаю, поднесла его о. Шавельскому. Он был неприятен, сосредоточен, неприветлив и угрюм. Присутствие священника Яковлева, видимо, стесняло его. Наскоро выпив стакан чаю, о. Шавельский быстро встал из-за стола и вышел в следующую комнату. За ним последовал архиепископ… Я остался в столовой, будучи уверен, что Владыка использует приезд протопресвитера и поддержит мое ходатайство о докладе Государю по поводу прибывших в Ставку святынь.
Но почти в тот же момент Владыка позвал меня и, входя в приемный зал, я услышал, как протопресвитер сказал архиепископу:
“Торопитесь, ибо до завтрака осталось десять минут”…
Архиепископ засуетился и быстро вышел в соседнюю комнату.
“Вы тоже приглашены к Высочайшему завтраку”, — сказал о. Шавельский, обращаясь ко мне.
“А священник Яковлев?” — спросил я.
“Неудобно, знаете… сельский священник”, — ответил протопресвитер.
Я вспыхнул. Возражать было бесполезно; однако я сказал о. Шавельскому: “Бедный батюшка! Он так надеялся, что увидит Государя, и будет так обижен”…
В дверях показался архиепископ в ленте и при звездах и, вместе с протопресвитером, быстро направился к выходу.
Я вернулся в столовую проститься с матушкой и священником Яковлевым. О. Александр растерянно посмотрел на меня: мне было до боли жаль его. За эти несколько дней одинаковых ощущений и переживаний, я так сроднился с ним, так полюбил его…
Быстро спустившись с лестницы, я еще застал у подъезда Владыку с протопресвитером… Они никак не могли поместиться в узкой пролетке, запряженной в одну лошадь… Было очевидно, что для меня не могло быть места, и я торопливо направился к губернаторскому дому пешком, боясь опоздать к завтраку.
Обида, нанесенная о. Шавельским достойнейшему пастырю церкви, глубокой болью отзывалась во мне…
“Сколько преступлений совершается именем Царя, — думал я. — Разве Матерь Божия не заступится за о. Александра, разве такое унижение Ее верного служителя не новый грех, допущенный о. Шавельским? Здесь нет ни князя, ни сельского священника: здесь только слуги, выполняющие повеление Святителя Иоасафа… И, среди них, настоятель того храма, где пребывает чудотворный образ Матери Божией — слуга больший… Какая слепота духовная и, наряду с нею, какая гордыня зазнавшегося человека!.. Чем же все это кончится!” — думал я.