Николай Жевахов – Очерки русского благочестия. Строители духа на родине и чужбине (страница 65)
4) Обучение должно быть совместным для детей обоего пола.
5) Прием предпочтительно коренного населения, не делая исключения, в случае достаточности помещения, для всякого желающего.
6) Обучение должно быть обязательно платным. Взимаемая в минимальном размере плата за право учения ученика, при условии освобождения крестьян от расходов на постройку и содержание школы, была бы не только желательна крестьянам, но и полезна, как воспособление церкви или земству в расходах на содержание и ремонт школьных зданий. Такая плата за право учения должна поступать в ведение учреждения, построившего школу.
Таков должен быть, по моему мнению, характер общих школ деревни. Что касается школ технических, то остановка только за учителями. Помещением для таких школ могли бы служить ныне существующие земские школы. Потребность же в сельскохозяйственных и профессиональных знаниях настолько велика у крестьян, что сомневаться в продуктивности таких школ никак нельзя. Посему делом каждого просвещенного земства должна быть забота о подготовке учителей для таких школ, и нужно только пожелать, чтобы пример нашего пирятинского земства нашел больше подражателей. Пока же их нет, не приходится и мечтать об организации и детальной разработке типа таких школ. Ясно только одно, что, располагая зданием, отсутствие коего служит обыкновенно главным препятствием для всякого дела, и идя навстречу очевидной потребности крестьянства в сельскохозяйственных и профессиональных знаниях, всегда можно будет рассчитывать на успех такого начинания, неизмеримое значение которого вне всякого сомнения.
Димитрий Горленко, полковник прилуцкий, наказной гетман[87]
Лазарь Горленко[88] был женат два раза. От первого брака он оставил четырех сыновей – Петра, Ивана, Мануила и Антона, от второго брака – Степана и Димитрия и дочь Анну[89], бывшую в замужестве за прилуцким бургомистром Григорием Лихопекою (1697 г.).
Из многочисленных сыновей Лазаря известность приобрел только младший – Димитрий. Глубоко трагична судьба этого выдающегося сына знаменитого Лазаря, столь тесно связавшего свое имя с судьбою злосчастного Мазепы. Несомненный баловень фортуны, Димитрий обладал при этом и теми дарованиями, какие редко прощаются людьми. Это был человек, призванный властвовать, повелевать, вести за собою. Предприимчивый и решительный, он отличался той несокрушимой энергией и железной волей, какие позволяли ему чувствовать себя совершенно независимо от окружающих его людей и обходиться без их помощи.
Столь нужные для деятельности, призванной будить общественную мысль, созидать, руководить, эти качества редко приводят к личному благополучию. Они становятся гибельными, когда служат отражением той беззаветной искренности, какая не рассуждает, какая видит пред собою только цель и не замечает того, с кем и с чем нужно считаться на пути, чтобы ее достигнуть.
Глубокая преданность родине и желание сохранить ее самобытную чистоту, укрыть от заразы петровских нововведений, начинавших казаться всё более подозрительными и посягавших даже на ее целость – такова была идея Димитрия Горленка, принадлежавшая в то время всей Малороссии, но исповедуемая только наиболее смелыми ее представителями.
Идея, признанная революционной, носившая характер измены, на самом деле строго консервативная, проникнутая беззаветной преданностью исконным русским началам.
В мою задачу не входит подробное жизнеописание Димитрия Горленка. Я намерен остановиться лишь на одном моменте этой жизни, наиболее трагическом, в целях выяснить характер мотивов, вызвавших сближение Димитрия с гетманом Мазепою. Для этого нужно несколько подробнее остановиться на характере нравственного облика Мазепы и рассмотреть его преступление в связи с политическим настроением государства и общества его времени.
Надобно помнить, что гетман Иван Степанович Мазепа сделался Мазепою лишь после своей измены царю. До того же времени образ Мазепы сливался с блеском его двадцатилетнего гетманства и внушал к себе то особое уважение, какое рождалось восхищением пред подвигами закаленного воина, умевшего оставаться и преданным сыном Церкви.
Воспитанный своею знаменитою матерью Мариною[90], впоследствии игумениею Киевского Флоровского монастыря и настоятельницею Глуховского, инокинею Мариею-Магдалиною, на началах беззаветной преданности воле Божией, Мазепа с ранних лет видел пред собою примеры сурового аскетизма и деятельного служения правде Божией, не допускавшей никаких компромиссов и требовавшей личных жертв. В этой обстановке глубокой религиозности и сознательного православия зарождались и крепли самобытные особенности характера Мазепы.
Большая ошибка заключается в мысли, что церковное воспитание парализует волю и делает неспособным к борьбе. Наоборот, правильно понятое, такое воспитание настолько развивает духовное зрение, что никакие компромиссы с совестью невозможны, а от этого воля не только не парализуется, а, напротив, обостряется.
Мазепа рос именно в такой обстановке, какая давала ему на его запросы точные и определенные ответы, и от этого характер Мазепы получил отпечаток той прямолинейности, какая так часто принимается за упрямство. Религиозное воспитание выработало в нем ту драгоценную черту характера, какая не допускает лжи из уважения к себе, какая зорко следит за чистотою своего отношения к голосу совести и, неудивительно, что после того, как большая часть малороссийской аристократии изменила вере и народности предков, Мазепы остаются православными и продолжают дружбу с козачеством[91]. 22 июля 1687 года Самойлович был арестован, а 25, в лагере под Коломаком, после молебна и освящения клейнотов, состоялась избирательная рада. Избран Мазепа, и только немногие высказались за обозного Борковского[92]. С этого момента в жизни Мазепы начинается блестящий период, столь трагически закончившийся роковым 23 октября 1708 года.
В истории, так же как и в жизни отдельного человека, высокие полеты мысли часто чередуются с низменными побуждениями, порывы с падениями, и было бы непростительною ошибкою рассматривать нравственный облик человека, или уголок истории, сквозь призму этих порывов или падений. И чем чаще мы пользуемся тем или иным фактом как базою для обобщения, тем внимательнее должны относиться к законам исторической перспективы, не допускающим одинаковых красок.
Между тем, образ Мазепы выдержан историей строго в одном тоне: «Мазепа изменил Польше, когда пребывание в Варшаве сделалось для него невыгодным; изменил Петру, когда шведская сторона казалась сильнее; изменил Дорошенку, когда от него нечего было ждать; изменил Самойловичу, когда представилось возможным захватить гетманство»[93].
Таковы факты, лучше сказать, таково заглавие этих фактов. Но часто содержание факта не отвечает его заглавию. Еще чаще содержание факта недостаточно для его объяснения. Необходимо знание условий, сделавших его возможным, вызвавших его к жизни, знание того, что дало факту его содержание.
И, если мы перенесемся в отдаленную область давно минувших воспоминаний и захотим приподнять завесу, скрывающую тот уголок истории Малороссии, где изображена эпоха гетманства Мазепы, то увидим, насколько «измена» Мазепы была далека от состава преступления, связанного с этим именем.
Мазепа был гетманом Малороссии в тот момент, когда страна как самостоятельная единица доживала уже свои последние часы. Для всех одинаково было ясно, что только союз с Москвою может сохранить Украине ее православно-русский облик.
После «руины» и Андрусовского договора, смешно было думать об автономии. И, если 30 лет назад Богдан Хмельницкий понимал, что для государственной самостоятельности Малороссия не имеет базиса, то тем очевиднее это было для Мазепы. Но его преданность Москве была не только политическою. Это было совершенно сознательное восхищение величавым настроением Москвы, выходившей шагами, полными блеска, достоинства и мощи, на путь широких реформ. Имя правительницы, царевны Софии, пользовалось безграничным обаянием. Многосторонне образованная, проникнутая тонким пониманием национальных особенностей русской жизни, преклонявшаяся пред высотою исконных русских начал «великого ума и самых нежных проницательств, больше мужеского ума исполненная дева»[94], София внушала к себе только беззаветно искренние чувства. Ее же особенное благорасположение к Малороссии, трогательная заботливость об ее участи, так часто находившая свое выражение то в необыкновенной настойчивости о заключении мира с Польшей, то в мысли «построить города крепости и речным флотом поддержать сухопутное войско на юге Малороссии», вызывали в Украйне столь единодушное чувство признательности, столько трогательной благодарности, что сделали возможным осуществление грандиозного замысла о личной поездке гетмана в Москву «ударить челом всеми малороссийскими городами и местами и местечками и с слободами и с уездами и с всякими доходы»[95].
10 августа 1689 года, в карете «стародавнего немецкого дела…, в которой всегда въезжали великие и полномочные послы иностранных государей», окруженный блестящей свитой, свыше трехсот человек, куда входили пять генеральных старшин, пять полковников, при них полковые судьи, есаулы, писаря, войсковые товарищи, канцеляристы, вступал престарелый гетман в Москву[96].