Николай Жевахов – Очерки русского благочестия. Строители духа на родине и чужбине (страница 45)

– А чи богато за йего далы?

– Да, цилых сорок карбованцив, – отвечает как-то не совсем уже уверенно дядька, прибавляя к вырученной сумме рубля 3–5 лишних.

– Та невже?

– Ось ей-Богу, ну, да и кабан же гудованный, – оправдывается он, забывая, что перед тем, хвастаясь величиной вырученной суммы, говорил как раз обратное.

Одобрение общее. Дядька доволен. Он, может быть, затем только и явился на сход, чтобы оповестить «миру» о своей удаче. Но в это время подскакивает к нему один из наиболее шустрых парней и при всем сходе начинает укорять его: «Кабана, мол, продал, а могорыча так никому и не поставил». В разговор уже вступают и те, кто раньше им не интересовался.

– А вже ж треба, – слышится в толпе.

– Да я ж тилько вчора и продав йего, – отвечает дядька, нисколько не озадаченный замечанием парня и не отдавая себе отчета в том, почему он, продав выгодно своего кабана, должен угощать тех совершенно посторонних для него людей, кто не только не принимал в сделке никакого участия, но даже и не знал о ней. Но уж, видно, ему самому крепко хочется понаведаться в «марнополию», и он, после недолгих колебаний, обычно практикуемых в таких случаях, говорит:

– Ну, нехай писля сходу.

– Да ходим зараз, – упрашивают его окружающие, – «хибо що»?

– Да я ж ничого.

– Ну, так яко ж це вы… ниначе упираетесь.

– Да ни, да тильке тее.

– Ну, так чого ж?

И здесь дядьку обступают, говорят ему всевозможные комплименты, ублажают, задабривают его; кто, глядя на сапоги, говорит: «Ну ж, и чоботы ж у йего»; кто гладит его по свитке и удивляется и доброкачественности и дешевизне ее, словом, в ход пущены все средства, чтобы «погулять» на чужой счет. В результате дядька не выдерживает, в его воображении уже рисуются заманчивые перспективы, и, предвкушая блаженство первой рюмки, дядька, молча, не говоря никому ни слова, поворачивается уже по направлению к винной лавке. За ним позади идет компания человек в пять-шесть. Старшина или писарь в это время в сборне, староста бегает, как оголтелый, по селу, сгоняет народ, и компания, никем не останавливаемая, уже приближается к винной лавке. Сначала выпивается по одной, затем еще по одной… В минуту откровенности дядька признается, что продал кабана не так выгодно, как говорил на сходе, что его изрядно-таки надули, и это признание дает новый повод выпить, уже с горя, еще одну лишнюю рюмку. В результате пропивается половина вырученных за кабана денег или же вся полностью, и компания, взявшись за руки и шатаясь по сторонам, в прежнем своем составе возвращается к сборне и, смешиваясь с толпой, принимает участие в решении вопросов общественного значения и интереса.

– Ну та и добрэ ж выпили, – хвастаются они затем на сходе.

– Хиба що?

– Да дядька Палывон кабана продав.

– Колы?

– Да вчора. И здорово продав, воно правда и кабан такий, якого я вид роду и не бачив.

– У мене ще кращий, да я свого не продам.

– Чого ж це так, хиба самы зъистэ?

– А хоть и зъим, а тоби не дам.

– Бо хоть и дасы, то я не возьму. Хиба я твою кабана не бачив: то не кабан, а собака.

– Сам ты собака, Мазепа!

В это время раздается громкий голос старшины:

– Ну, то як же буде?

– На согласны, – разом, оглашая воздух, крикнула наша компания.

– Согласны, согласны, – крикнул еще громче сход.

– Оце, мабуть не туды посунуло, – слышится между ними.

Стало очевидно, что крикнули невпопад. Дебаты кончены. Старшина приказывает старосте «отбирать руки», и староста, переходя от одного к другому, быстро пожимает им руки, иногда только дотрагиваясь к ним. Протягивает ему руки и наша компания, даже не поинтересовавшись спросить, о чем шла речь на сходе. Редко когда приговор пишется тут же на месте, в сборне. Обыкновенно он составляется позднее, грамотные подписывают его на другой или третий день, неграмотные вписываются по числу домохозяев, имеющих право участвовать на сходе. Список этот имеется в каждой сборне. В виду же того, что список редко обновляется, в приговорах встречаются имена переселившихся, давно умерших, помещаются за рюмку водки фамилии явно вымышленные, так что сказать, чтобы всякий приговор являлся отражением мнения подписавших его, совершенно невозможно.

Даже законно составленный приговор, тщательно проверенный земским начальником путем опроса каждого подписавшего его, не всегда служит выражением действительного желания большинства, а зачастую отражает в себе желание одного-двух вожаков общества, купивших себе влияние на последнее рюмкою водки или нахальством своим. Общество же само по себе настолько инертно и неподвижно, что в редких случаях станет протестовать пред лицом «мира» против явно даже несправедливых требований этих вожаков. В таких случаях оно столько же инертно, сколько, по скромности своей, и нерешительно, и далеко не всякий крестьянин, особенно из лучших, наберется храбрости открыто высказать свое мнение пред лицом всего «мира». И только когда обнаружится, что тот или иной приговор явно нарушил интересы отдельных крестьян или же всего общества, и народ стонет уже под гнетом такого приговора, выгодного только небольшой горсти вожаков общества, тогда только начинаются жалобы земскому начальнику, слышатся мольбы уничтожить такой приговор.

– Я здався на мир, а воно он що.

– Да ты руку давал?

– Да давал, да хиба ж я знав, що воно ось як буде.

Иногда нет никакой возможности помочь таким дядькам, и интересы общества, столько же по инертности его, сколько по его невежеству, сильно страдают. Однажды, возвращаясь со схода, я заметил подходившего к сборне крестьянина, не участвовавшего на сходе, и, указывая ему на то, что народ почти уже разошелся, спросил его о причинах опоздания.

– Да, звыняйте, ваше высокосиятельство, опызьнывсь трохи, – ответил он мне, и так уморительно, что я, при всем желании указать ему на его проступок, не решился даже сделать ему примерного замечания. Явиться на сход с опозданием часа на 3–4, явиться после решения всех дел и сказать затем: «Опызьнывсь трохи» может только наш русский простодушный крестьянин, по самой природе своей не чувствующий никакого влечения к самоуправлению, в какой бы форме таковое ни выражалось.

Волостные сходы значительно упорядоченнее как потому, что на них обязательно присутствует волостной старшина, а нередко и земский начальник, так и потому, что число участников схода меньше.

В то время как на сельских сходах участвуют от 100 до 1000 человек, число участников волостного схода редко превышает 100–200 человек. Присутствие на сходе земского начальника оказывает магическое действие на общество. Крикуны стушевываются, наиболее скромные приобретают уверенность в защите их от произвола вожаков общества, и дела решаются прекрасно. Личность руководителя схода играет при этом громадную роль, и если общество доверяет своему руководителю, будет ли это волостной старшина или земский начальник, то не только не производит на сходе никаких беспорядков, a, напротив, не проявляет даже никакой инициативы и, отдавая себя всецело в распоряжение такого руководителя, предоставляет решение всех вопросов его усмотрению. Получив однажды предложение губернатора дать свое заключение по существу ходатайства одного из ссыльно – переселенцев, обратившегося с прошением к министру внутренних дел о разрешении ему возвратиться на родину, и выехав на сход для опроса общества, я услышал в ответ на свой вопрос, желает ли общество принять обратно в свою среду сосланного им крестьянина? – крики: «Несогласны, несогласны».

Указав затем, что общество много бы выиграло, если бы вообще не церемонилось с порочными членами своего общества и вместо того, чтобы чувствовать свою зависимость от них, давало последним возможность чувствовать силу всего общества над ними, что сосланный ими крестьянин несомненно заслужил такое наказание, так как иначе общество не принимало бы на себя расходов, связанных с выселением его, но что в данном случае общество, в виду преклонных лет его, ничем не рискует, я спросил: «А может быть, захотите дозволить старику в последний раз, перед смертью, посмотреть на родные места: старик уже он, восьмой десяток доживает, кому он теперь страшен? А, видно, очень уж хочется ему вернуться на родину, умереть в родном селе».

«Согласны, согласны», – как один человек крикнула толпа, оглушая воздух. Мало этого, проснулось в толпе доброе, хорошее чувство: один пред другим стали они доказывать, что грешно не позволить старику вернуться домой, что совсем уж он не такой дурной человек, и в своем увлечении дошли до того, что готовы были признать у старика наличность совершеннейших нравственных качеств и вызвать у других вопрос: зачем его сослали?

Но стоило бы мне сказать, в заключение, что наверное старик недаром был сослан обществом, чтобы вернуть прежние крики «не согласны».

Что следует отсюда?

Ломать всё здание крестьянского строя?

А не упорядочить ли только?

Крепостное право наложило столь резкий отпечаток на крестьян, что нужно еще много времени для того, чтобы, с приобретением гражданской свободы, они приобрели свободу личности, инициативу и самодеятельность свободных людей.

В этом отношении крестьянин нашего времени ничем не отличается от крестьянина эпохи крепостного права: он так же инертен, так же неподвижен и несамостоятелен, как и 40 лет назад.