Николай Жевахов – Очерки русского благочестия. Строители духа на родине и чужбине (страница 19)
Но я продолжу свой рассказ о дальнейших хлопотах почтенной старушки, предпринятых ради шлиссельбургских узников.
Если нельзя выпустить из тюрьмы сразу всех заключенных, то, может быть, возможно освободить их поодиночке. Первым на очереди считался Н. П. Стародворский. Помогла ли ему княжна, я не знаю; но только Н. П. Стародворского вскоре увезли из крепости в С. – Петербург. Вдруг, 12 августа, Мария Михайловна узнает, что Николая Петровича опять отправили в Шлиссельбург. Что такое? – Произошла какая-то ошибка, – объяснили ей.
Накануне манифеста 17 октября 1905 г. Мария Михайловна неожиданно вернулась из Шлиссельбурга, чтобы подать прошение Государю об освобождении политических заключенных. Дня через четыре, 21 октября, была объявлена амнистия, которая и коснулась, как я говорил выше, девяти шлиссельбургских старожилов.
Что же – кончилась хлопотливая деятельность Марии Михайловны относительно шлиссельбургских узников? Напротив! В эти дни освобождения ей пришлось поработать для них еще более. Она с непонятной энергией для ее лет принимает деятельное участие в розыске родственников их и одновременно ведет переговоры с высшею администрациею. По вечерам квартира ее родной сестры, у которой Мария Михайловна живет в настоящее время, представляла место свидания прибывших родственников освобождаемых… В это время застать дома одну Марию Михайловну очень трудно. Вот только что пришла и раздевается в передней почтенная старушка – мать одного из узников, в гостиной сидит брат другого, а в кабинете княжны – сестра М. Р. Попова. Так было почти каждый день, пока не разъехались все освобожденные к своим родным. Но могли ли они навсегда расстаться с княжной, после дружеского общения в стенах Шлиссельбургской крепости в продолжение целого года? Конечно, нет! Множество писем, полученных ею в последнее время, ярко свидетельствуют, как дорога им память о милой старушке, так скоро сделавшейся им родною.
«Я думаю, – пишет один из них 29 октября из Петропавловской крепости, – что вы, с обычной вашей деликатностью, предоставили первые дни (свиданий) моей матери, сестрам или брату, хотя и знаете, что занимаете в моем сердце место наравне с ними».
Вообще все письма, получаемые Марией Михайловною от разосланных в разные концы России ее друзей – шлиссельбуржцев, дышат неподдельною ласкою, искреннею любовью, глубоким уважением и вечною благодарностью к этой исключительной в наше время женщине.
Другой заключенный, Н. А. Морозов, в своей книге «Письма из Шлиссельбургской крепости» пишет следующее:
«…В конце прошлого лета совершилось одно событие, которое неожиданно нарушило однообразие моей жизни, а затем пронеслось или пронесется в будущем куда-нибудь мимо, оставив по себе лишь одно воспоминание. Какая-то волна поднялась за пределами моего кругозора и принесла к нам необычную посетительницу. В один июльский день вдруг отворяется моя дверь, и комендант спрашивает меня:
– Не желаете ли видеть княжну Дондукову-Корсакову?
– Очень рад, – отвечаю я, стараясь ничем не обнаружить своего смущения от такой неожиданности. Но, признаюсь, что я до того одичал, прожив в одиночестве более половины своей жизни, что сердце у меня так и застучало в груди. Я ожидал, что ко мне войдет какая-нибудь из тех дам-патронесс, о которых я читал где-то в романах, и начнет мне задавать различные официальные вопросы, в роде «всем ли довольны», «хорошо ли с вами обращаются» и тому подобные слова и фразы, на которые я не мог бы даже ответить ей искренно, так как наиболее жалким делом считаю жаловаться кому бы то ни было на свою участь. Но, можете же представить себе, как удесятерилось мое изумление, когда, вместо ожидаемой величавой фигуры, с целой свитой таких же величавых спутников, ко мне вошла одна, и без всякого страха, замечательно милая и ласковая старушка и, протягивая мне руку, произнесла с улыбкой:
– Здравствуйте, Николай Александрович. А я много слышала о вас от Ивана Павловича. Помните его.
От всего этого сразу повеяло на меня чем-то давно забытым. Всё мое смущение мгновенно прошло, и я почувствовал себя с ней почти так же, как если б кто-нибудь из вас, родных, неожиданно явился ко мне. Я усадил ее в кресло, сделанное для меня одним из товарищей, а сам поместился напротив, на табуретке…
Она сейчас же рассказала мне, что зовут ее Мария Михайловна, что ей семьдесят семь лет, и что с самого раннего детства завет Христа о «посещении больных, страждущих, плененных и заключенных в темницы» произвел на нее чрезвычайно сильное впечатление, так что она еще девочкой решила посвятить исполнению этой заповеди всю свою жизнь и с тех пор делает в этом отношении всё, что может. Затем, разговор перешел на мою личную, главным образом, внутренную жизнь и на семейные обстоятельства, причем мы рассуждали с ней обо всем, кроме политики, о которой ей, очевидно, было запрещено говорить с нами… В религиозном отношении она поразила меня своей терпимостью, и много раз говорила, что не считает себя вправе обращать в христианство иноверцев или неверующих, так как если они существуют, то, очевидно, настолько же нужны Богу, как и христиане.
Я почувствовал к ней за это время большую симпатию, которую, конечно, и заслуживает человек, пожертвовавший всю свою жизнь на служение ближнему или на осуществление какой-либо великой и бескорыстной идеи. В молодости своей она была знатна и богата, и вдобавок еще несомненно красавица, потому что и до сих пор у нее чудные большие глаза, которые в молодости, наверное, были ослепительны. Перед ней была блестящая будущность и личное счастье, к которому стоило только протянуть руку, но она всем пожертвовала для того, чтобы отдать свою жизнь на служение евангельской заповеди о любви к ближнему. И она с тех пор, действительно, исполняет эту свою миссию с необычайным самоотвержением. Подумать только, что на семьдесят седьмом году своей жизни она нарочно для нас жила здесь поблизости от нас целую осень, ходила к нам в дождь и непогоду, питаясь одним молоком и яйцами, так как никакой другой пищи ей не могли приготовить здесь в городе. А сколько труда и хлопот, вероятно, стоило ей разрешение посещать нас. Ничего этого она не рассказывала, да и о молоке и яйцах проговорилась лишь случайно, но, ведь, вы можете себе и сами всё это представить. По-видимому, она же уговорила и петербургского митрополита Антония выхлопотать себе разрешение посетить нас во время объезда им своей епархии. Как бы то ни было, в один прекрасный день, после первых же посещений Марии Михайловны, и он вдруг побывал у нас и, между прочим, «беседовал» и со мной с четверть часа (об условиях нашей жизни в заключении), так как спешил побывать у других. Конечно, за такой короткий промежуток времени трудно познакомиться, но на меня он произвел впечатление человека, по-видимому, с более широкими взглядами на сущность и значение религии, чем мне приходилось встречать ранее в духовной среде или составить себе понятие по проповедям, печатаемым в духовных журналах… Затем и тот, и другая исчезли с нашего горизонта, и наша жизнь потекла по-прежнему»…
«Княжна Мария Михайловна снова посетила меня несколько раз, – пишет Н. А. Морозов 6 августа 1906 года к своей матери, – и, добрая душа, уезжая прошлый раз, даже перекрестила меня несколько раз и прошептала надо мной при этом какую-то молитву, совершенно так же, как это делали вы в былые времена, отпуская меня на каникулы. Еще в прежний приезд она просила меня перевести для нее с английского небольшую статейку пастора Вильямса об Аароне (которую ей очень хотелось иметь по-русски), и я, конечно, охотно сделал это для нее. Но, как и следовало ожидать, по выражению дедушки Крылова: «Беда, коль пироги начнет печи сапожник, а сапоги тачать пирожник», сделал в этом переводе не одну ошибку, несмотря на то, что читаю по-английски почти как по-русски, и светские вещи, т. е. беллетристику, или статьи по знакомым мне физико-математическим наукам, перевожу обыкновенно безошибочно. Но дело в том, что для вполне хорошего перевода нужно знать не только язык, но и самый предмет, и соприкасающиеся с ним науки – иначе всегда легко дать промах, как это случилось и со мной в некоторых местах. Так слово priesthood, которое по-английски одновременно означает и священство, и духовенство, я перевел словом духовенство, а оказалось, что здесь именно нужно было сказать священство. Точно так же перемудрил при переводе слова gentiles, которое значит: язычники, а я, желая отличиться перед Марией Михайловной, перевел его словом эллины, как это сделано в русском переводе Библии… А оказалось, что тут совсем и не нужно было мудрить, а перевести это слово, как оно есть. Но Мария Михайловна всё же осталась очень довольна моим подарком, так как увидела в нем (как это и было на самом деле) доказательство моей готовности сделать для нее всякую услугу, не выходящую из пределов моих сил, или вообще того, что я имею право для нее сделать.
Я уже писал вам, дорогая, как высоко ставлю я ее по ее душевным качествам, и