Николай Желунов – Предчувствие «шестой волны» (страница 97)

— Ты, срань, сейчас не понтуйся, — сказал Гера. — Расскажи, как есть, про масонов.

— Эх, без души у тебя получается, — вздохнула Настасья. — У майора-то от самого сердца шло. А у тебя? Смех один.

— А в морду? — нежданно для себя рявкнул Гера, вынув железного другана.

Он с улыбкой почесал кончиком ствола у Настасьи за ухом.

— Вот сейчас по-людски, — крякнула хозяйка. — А про масонов… ну чего тебе про масонов? Сами их на-придумывали, а у нас спрашиваете.

— А Игорь? — спрашивал Гера. — Как мыслишь, хозяйка, Игорь вернётся?

— Если он чёртовым хлёбалом опоился, то сейчас по драконьему этапу пошёл.

— Это ещё где?

— Всё тебе покажи, всё тебе расскажи… Прям как дитё малое, спасу нет.

— А в морду? — напомнил Гера.

— Не знаю я, — сказала Настасья. — И ты хорош: кто же простую бабу о таком спрашивает? Драконий этап, едрить его, дело доброе. Ты, миленький, покумекай… А то артачишься, как ядрёна вошь: чёртово хлебало, чёртово хлебало. У нас за такое сразу не бьют… Ты лучше посиди, покумекай, глядишь, и пройдёт, зараза.

Гера глухо матернулся и велел подавать на стол.

К полудню Игорь не появился. Выходить на местные улицы было страшно, да и незачем выходить: вчерашнего хватало на пару заурядных жизней.

Не по-женски грохая сапогами, вбежала Настасья:

— Спаси, миленький! За окном, едрить его, мужики стоят, костёр жгут.

— Ну и что? — спросил Гера.

— Так ведь нас, бедолажных, жечь собираются!

— А за что?

— Мордою, говорят, мы с тобой не вышли… А ещё якобы ты к ним спиду занес. Матвей животом мается и говорит, дурак, что это мериканская спида на него поднасела, а занесли её, едрить, вы с майором. Брешут, что по заданию вы сюда притащились. А ещё, — понизив голос, прошептала Настасья, — говорят, вы товарища Сталина со свету сжили.

— Кого, едрить их? — рявкнул Гера.

— Ёсифа, говорю, со свету спровадили… Только это не Ёсиф. Что я, Ёсифа Виссарионыча не видала? И вовсе он, миленький, не на четырёх лапах, так что брешут эти паскуды…

Гера на удивление спокойно положил в карман пистолет.

Вася Прелый говорил сбивчиво и невнятно:

— По партийному, значит, делу… Гляжу — лежит товарищ Свинья. Я ему: товарищ Свинья, товарищ Свинья. А он, значит, ничего, только хвостик, значит, кровавый…

Не в силах держать себя, Вася Прелый хлюпнул слезами.

— Дальше, — сурово сказал Матвей.

— Товарищ Свинья, говорю, что ж вы так… Гляжу — террор, прости меня Господи. И лежит товарищ Свинья, лицом прямо в грязь, и не шевелится — прости Господи, дохлый, как помидор… Я и так, и эдак — а не шевелится. Ну, блядь, думаю, не умом единым. Сидят, блядь, в Лондоне чистоплюи. Вот и думаю, что блядь бы их всех…

С этими словами Вася Прелый окончательно залился солёным потоком.

— Тараканы, — зло процедил Матвей.

— Же ву зэм, — сказал Пётр, — кес ке сэ пти мон ами…

— Не кипятись, Пётр, — сказал Матвей. — Потом правду скажешь, когда наше время придёт.

Из окон избушки ударила автоматная очередь. Пули просвистели над головами, срезая веточки и несказанные слова.

— Ложись, родные!

Семеро мужиков повалились на желтизну, раскиданную под их ногами. Гера вышел из дома, сжимая в руках короткий «калаш».

— Вопросы есть? — усмешливо спросил он.

Мужики лежали без лишних слов. Наконец чья-то голова чуток поднялась.

— Да, командир, — робко сказала она.

— Спрашивай, недолюдь, — по-доброму сказал Гера.

— Можно поссать, командир? Я за кустиками…

— Дрочить разрешаю, — сказал Гера. — А поссать — это уже роскошь. Это вам до следующего утра подождать придётся.

— Лютуешь, командир, — обиделась голова.

— Лютую, — согласился он. — А теперь слушайте, что скажу. Вы теперь не простой народ, а заложники. Если не заладится, буду каждый час мочить одного. Начнём, — он показал на Матвея, — с ваших пассионариев.

— Да ты, прихвостень, сам дурак, — сказал Пётр. — Тю э гри кошон, пидор. Нес па?

— Нон, — сказал Гера и усмехнулся: — Же компран, мон фрер а сэт бель виллаж.

Он подошёл и шваркнул свинцом. Петру чуть не оторвало указательный палец, пуля прошла в миллиметре.

— Тре бьен, — довольно заметил Гера. — Бон шанс, мон пти сучий пес.

— Сюр ля пон дʼАвиньон, — напел Пётр. — Тутан дансен, тутан рон.

— У тебя плохо с произношением, — сказал Гера. — Ты хоть знаешь, чего сказал?

— Же ву зэм поганый, — ответил Пётр.

— С чего бы? — удивился Гера. — Я ведь сказал, что не голубой. Ты вон лучше его…

Он показал на сопящего в грязи Матвея. Тот, теряя пассионарность, жалобно заскулил:

— Меня всякий обидеть может. А почему? Отходчивый я, как сибирский валенок.

— Цыц, — сказал Гера, ткнув пулей перед носом Матвея. — Слушай мою команду! Значит, буду мочить. А чтобы не тронул, дайте рецепт жужла, росы и чёртова хлебала. И ещё — сухой водки на анализ. Давно, знаете ли, бухла не грыз…

— Это нельзя, — сказал Пётр. — Мы бы дали, да вот нельзя.

— Пуркуа, мон анфан террибль? — сказал Гера. — Шерше ля водка, дакор?

— Шерше ля на хуй, — сказал Пётр. — Ты бы лучше ведунов взял, они бы тебе на троих замутили. А мы ребята негордые. Откуда нам в синей магии шарить? Ты к бате Евстахию загляни, а ещё лучше к бате Изику. Если совсем на стыд наплевать, можешь к бате Ивану.

— Отведёшь к ним? — спросил Гера.

— Это сложно, — ответил Пётр. — Они же от людей прячутся. В лесу живут, с масонами одичавшими. Страшно мне в лес идти, да и не знаю я.

— Вот ты, урод, — спросил Гера, — видал на своём веку синюю обезьяну?

— Про обезьянок мне баба Нина наплела, — сказал Пётр. — Чтоб обезьянку зреть, надо особый суп из топора похлебать, я его заваривать не умею. Зато я дракона видел. Это просто — божьей росы на грудь принял, и порядок… У меня её в погребе целая кадушка — батя Изик нацедил, я ему за это договор подписал.

— Какой договор?

— А мы все с мужиками подписали, — сказал Пётр. — Чё подписали-то? Ну что обычно: Россию, значит, продаю, отрекаюсь от своей нации… признаю, значит, жидовское владычество. А чего не подписать, когда за это на халяву росы нацеживают?

— Ну и какой он из себя, таёжный дракон?

— Красавец, — мечтательно вздохнул Пётр. — Весь зелёный такой, почти перламутровый… Три головы, и каждая, блядь, увенчана. А из пастей пламя натуральное вырывается. Встали мы с Кирюшей, залюбовались… И говорит он, падла, человеческим голосом.

— У вас все человеческим голосом говорят, — сказал Гера. — Кроме людей, правда.