Николай Желунов – Предчувствие «шестой волны» (страница 67)

Трое переспали с Клариссой (Центры, как известно, поощряли секс, хотя и допускали заглушку). В своих разноярких бикини она была красивее, чем без них. Колготки, юбки и блузки делали её сексуальнее на порядок. Но пальто было уже перебором — в своём камышовом она была столь же обыкновенна, как без бикини. Заурядность не отпугивала. Кларисса казалась теплой и ласковой, такой впоследствии и оказывалась…

— А скажи мне, Михаил, что нам видится с позиций феноменологической редукции? — спросил он, подражая мастеру Клыку.

— Иди на хер, вася, — по-доброму ответил он Гутэнтаку.

— За ответ — шестёрка, — резюмировал тот.

— Вы — моя любовь, Леонид Петрович, — сказал Миша, не вставая с земли.

Подобрал охапку листьев, подбросил вверх. Блёкло-подсушенные листья упали ему на лицо, воспитанник не переставал улыбаться. Один листик угодил в рот. Миша с наслаждением пожевал.

— Вы — моя любовь, Леонид Петрович, — сказала девочка Ира в разгар контроля.

— Серьёзно? — прищурился просветлённый Леонид Клык, мастер философии и экс-вице-коадъютор.

— Серьёзно, — подтвердила белокуро-джинсовая.

— Ты меня понимаешь? — спросил тридцатилетний мастер Клык.

— Не всегда, — призналась девушка. — Но разве для любви надо полностью понимать?

— А что ты хочешь? — допытывался мастер.

— Вас, — просто ответила Ирина.

Немигающие зелёные глаза смотрели на мастера во всю ширь.

— Неужели? — чуть растерянно усмехнулся он. — Ну хорошо.

Он подошёл и поцеловал её. Немигающие глаза закрылись. А затем по-настоящему и всерьёз, забыв мир и себя, мастер Клык всосался в губы. Шестнадцатилетняя ответила. Прошла минута и две. Сорок глаз восторженно смотрело, как мастер Клык сосёт губы их одноклассницы. Ни слова, ни смеха. Очень тихо и слышно, как жужжит старенькая лампа на потолке. Он оторвался от девушки.

— Пошли отсюда, — нежно приказал он.

— Прямо сейчас? — спросила Ира.

— Hic et nunc, — ответил он. — Неужели ты против?

Он обнял её, погладил волосы. Белокуро-джинсовая закрыла глаза, прижалась к сильному.

— Дописывайте, ребята, — сказал на прощание просветлённый Леонид Клык.

В традициях Центра.

Абсолютное hic et nunc: они не пошли к ней в комнату и к нему домой, всё случилось на третьем этаже школы. Там был кабинет, в который никто и никогда не заходит, — в этом кабинете есть парта, на которой девушка Ира отдалась мастеру.

Всё было нежно, без страха и продолжительно. Он ласкал её, целовал. В джинсовом кармане Ира носила презервативы — в традициях школы… До этого она не спала с мужчинами — не в этом ли ещё одна традиция Центра?

Философия считалась главным предметом.

— Я сочинил стихи, — задумчиво сказал Гутэнтак.

— Валяй, — объявил Миша.

Он игриво начал жевать очередную охапку листьев. Давился и выплёвывал, но не прекращал, нахрустывая всё упорнее. Смотрел на мир радостным котёнком — он, Михаил Шаунов, летом убивший первого человека.

Есть предложенье сдать отца масонам, Пускай они его пытают хлебом, Есть предложенье изменить Бурбонам, Натурой взять и расплатиться небом. Есть предложение послать святого Джона — Пускай один гуляет по холмам, Пускай его насилует Мадонна, Пускай он пьянствует зимою по утрам. Есть предложение затрахать дом до дыр. Есть предложение на крыше сделать баню, Чтоб благородный и наследный сир Имел в ней крепостную девку Маню. Есть предложенье кликнуть всех жидов И обвинить их в ужасах нацизма, Когда б вы не придумали попов, Адольф не изощрился б в сатанизме. Есть предложенье вызвать дух Христа И подарить ему большую плётку, Чтоб с помощью молитвы и хлыста Он покарал шерифа околотка. Есть предложенье отменить богов, А на их место поскорей поставить Собак, свиней и тощеньких коров, И на деревне новый культ отправить.

Миша выплюнул непрожёванные листья.

— Нормально, — сказал он. — Только зачем обвинять евреев? Я всегда считал их великой нацией. А вообще-то это не поэзия. Послушай моё.

Ты ненавидишь белых лебедей, Чтоб не прослыть в округе зоофилом, Ты часто балуешь едой чужих детей, Чтобы тебя не ткнули ночью шилом. Ты хочешь жить, правителей кляня, Но Бог поставил двойку за урок: Как всякий, кого мать родила зря, Ты не красив, не добр, не жесток… Ты до рожденья рыжей был овцой, Тебя за резвость наказали волки, Но вновь идёшь с распятьем и мацой,