Николай Зайцев – Золото Плевны. Золото Сербии (страница 49)
В полумраке Марфа потянулась. Обдала дыханием горячим, наградила поцелуем страстным. Перехватило всего, скрутило. Что за баба. Сердце учащенно забилось. Не открывая глаз, потянулся губами, но нашел пустоту. Марфа рассмеялась. Сидела уже в постели, скручивала волосы в узел, заколола деревянным гребнем. Глаза озорно блестели. В губах пухлых, расцелованных за ночь, еще один гребешок на два зубца, словно преграда какая-то. Сашко попытался притянуть к себе Марфу, но та ловко увернулась. Плечико ночной рубахи завлекательно соскользнуло. Однако без помощи его рук рубаха сама не оголит полную грудь с темными кругами и крупным соском. По ночам он иногда, теряя голову, слишком сильно прикусывал этот волшебный сосок, и после возмущенного стона старался зализать боль, еще больше теряя связь с окружающим миром. Женщина замерла, прислушиваясь к чему-то. Запели первые петухи.
– Пора тебе.
– Успею.
– Увидит кто, брехать будут лишнее.
– Та нехай, – Сашко пожал плечом и вытянулся на кровати во весь рост, давая понять, что никуда не собирается уходить.
– «Нехай», – передразнила Марфа, – ты парень молодой, женишься по осени, а я – вдова честная, мне лишних разговоров не надо.
– Тю, – протянул Сашко, – жениться по осени? Так невесту еще сосватать надо.
– Погоди, узнает Кириллыч, что ты по вдовам бегаешь – зараз сосватает.
– Не по вдовам, – насупился Сашко, – мне ты люба, Марфа. Краше тебя нет никого.
– Заладил. Брехло.
– А вот и не брехло, – загорячился Сашко. Щеки его заалели. Марфа от души расхохоталась. Не удержалась, запустила руки в волосы, подергала за волнистый чуб. Навалилась грудью, смотря в глаза.
– Не брехун?
Сашко отчаянно затряс головой, потом сказал виновато:
– Я ведь цветы тебе принес, только забыл их на лавке.
– Так цветы до того дарят, а не после. Всему тебя учить, что ли? Какие хоть?
– Белые. А пахнут-то как.
– «Белые», – передразнила Марфа. – Злодейски под чужими окнами добыл? Или ромашек в поле нарвал?
– В поле, – признался Сашко, – с вечернего водопоя ехали, а они стоят и так пахнут… Тобой пахнут.
Марфа не удержалась, тихонько стукнула по плечу, сказала громким шепотом:
– Ну, неси, а то дети проснутся, скажут, что леший снова приходил да на лавке цветы оставил. Низки сделают. Я же голову сухой ромашкой мою. Так что и приятно, и полезно.
«От бабы, чего только не придумают! Голову, и то не просто, а каким-нибудь кандибобером моют!» – подумал казак.
– Принести? – приподнялся на локте Сашко.
– Неси! Одевайся уже. Торопись.
Только Сашко не послушал, некогда ему было, в белых кальсонах и выскочил на улицу. Дверь хлопнула. Марфа покачала головой, улыбаясь: чумной, так и сгореть от любви может, впрочем, такая мысль грела женское сердце. А Сашко кинулся к покосившейся от времени старой лавке и вдруг замер истуканом. Переступил с ноги на ногу. Выпрямился. Высокий, худой. Гордый. Готовый ко всему. Черный кот, увидев его, выгнулся дугой на острой тычке плетня, принимая вызов, зашипел, царапая в щепу крепкую орешину, не удержался, сорвался и сиганул в лопухи с обиженным мяуканьем.
Под шелковицей на лавке с букетом цветов в руке сидел сотник Билый. Курил, прикрывая большим пальцем огонек трубки. Если бы не острый взгляд, с рождения Богом подаренный, и не заметил бы в тени человека. Размыт в предрассветных сумерках.
– А штаны где? – сотник, кажется, удивился. И Сашко был готов поклясться, что в сумраке утра увидел мимолетную улыбку пластуна. Воображение дорисовало, как гаснет она в пышных пшеничных усах.
– К Марфе? – задал свой вопрос молодой казак и на деревянных ногах прошел к скамейке, присел рядом, не глядя на сотника. Грудь стиснуло так, что дышать стало трудно – неужто не одного его в этом доме по ночам принимают? В голове молотом застучала кровь. Такому я не соперник. С таким и не порубишься. Страшно. Да и безнадежно.
– Не обмирай, к тебе я, – хмыкнул пластун, словно мысли читая.
– Ко мне? – удивился Сашко, поворачиваясь. Привстал даже. Потом грузно сел. – Шуткуете, господин сотник?
– Ага. Нет чтобы перину мять, пришел к чужому куреню трошки пошутковать. Нет, Сашко. Только мы пока не в строю, забудь про сотника.
– Да как же меня нашли-то, дядька Микола? Я ведь так ховался!
– Батька твой, дай Бог ему здоровья на многие годы, указал. Вечером к вам пришел, а батька твой прямо так и сказал, что искать тебя надо у вдовы Пидшморги – Марфы. Прямая дорога.
– Батька-а-а, – протянул Сашко, и спина его выпрямилась, как оглобля. Зоркие глаза остекленели. Колени мелко дрогнули. Но справился с волнением, спросил: – Думаете, и мамка знает?
– Так все в станице знают, – пыхнул трубкой Билый, – и я знаю, только думал, раньше уйдешь. Сейчас бабы на дойку вставать будут. Дети тоже все знают, прозвище тебе придумали ладное.
– Какое? – насторожился казачок.
– Леший, – пожал плечом Билый, – Сашко Леший.
– Гулые мы, – нахмурился паренек, – старая фамилия, знаменитая. Дедами прославленная еще на Днепре. Ляхов, турок, татар рубили. Батька с братовьями черкесам спуску не давали. Никакой я не Леший. Негоже мне по-другому зваться.
– А хоть бы и леший, все лукавому труднее найти тебя будет.
Сашко насупился, промолчал, зло прихлопнул комара на щеке. Глазами своими зыркнул.
– Не нравится мне, и все тут.
– Привыкнешь. Что станица дала, то уже не исправить.
– А я исправлю!
– Ишь как запыхтел. Я думал, ты знаешь, – пожал плечом пластун. – Так что без штанов? Решил и фамилию и прозвище оправдать?
Сашко опять вспыхнул, хорошо при таком свете не видно, промямлил:
– Так я за цветами.
– Ты ей бусы коралловые подари. Бабе без бус нельзя.
– Коралловые? Да где же я их возьму?
Замолчали. Сашко еще раз вздохнул, думая о бусах. Билый докурил. Неторопливо выбил о каблук трубку.
Внезапно захлопали десятки крыльев, раздался возмущенно-тревожный клекот кур. Из ветвей старой раскидистой яблони, где до зимы ночевали несушки, во все стороны полетели разноцветные комки, отчаянные усилия позволяли им пролетать пять-семь метров. Куры разбегались в панике по двору, бестолково квохча. Тотчас, рыча, заметалась под яблоней серая тень. – Проспал хорька кабыздох, хорошо, что тепло, в зимнем курятнике передушил бы большую часть знаменитых пидшморговских курей.
На голос хозяйского кабеля тут же откликнулись соседские собаки, и пошел по станице гулять тревожный собачий лай. От одного конца в другой. Уже вроде успокоятся, тут какая-нибудь сучка опять зальется, и пошло по новой от околицы до околицы.
– Когда покойный – казаки перекрестились – Васыль Пидшморга вез в клетке из персидского похода двух заморских птиц, как только над ним не потешались, а теперь вся станица яйца у Марфы Егоровны клянчит, а кто и по копейке готов заплатить, чтоб таких птенцов у себя завести. Так что, Сашок, ты уж силков тут поставь на этого разбойника. Помоги вдове хозяйство сберечь, и обчество тебе спасибо скажет. – Сашко состроил неопределенную мину – мол, дождешься от них.
Сотник снова набил трубку и закурил.
– Нифонта Косого тютюн брал? – поинтересовался Сашко.
– Почем знаешь? Сам куришь?
– Ни. У нифонтовского тютюна дух особый.
– Тогда не начинай, только так к зорким глазам нос добавится. Носом любую залогу почуешь. Кто чесноком пахнет, кто сыром и луком, или лошадиным потом, кто своим – на полверсты разит, и все пахнут дымом.
Сашко знал, но закивал, соглашаясь.
– Любишь вдову, что ли?
– Люблю, – прошептал Сашко.
– Осенью тебе батька сосватает Екатерину Елизарову. К моему батьке приходил за советом.
– Дядька Микола… Да как же так. Да не могу я! Да она же рыжая! Сбегу! Вот тебе крест, сбегу! Нет жизни мне без Марфы.
– Молчи. Супротив слова батьки не смей! – Сашко при таких словах поник головой.
Билый смягчился, продолжил: – В поход иду я. Дальний и опасный. За море.
Он замолчал, поднял голову, словно проверяя блеклое утреннее небо, все ли звезды на своих местах. Петухи стали перекликаться.
У Сашка даже ладони вспотели: