Николай Зайцев – Золото Плевны. Золото Сербии (страница 31)

Прозвучавшие в начале представления слова удивили:

– Могу я увидеть ваше оружие, шевалье? – спросила на плохом французском мать Малики. Почтенная женщина очень волновалась. Я нахмурился. Посмотрел на свет очей моих. Девушка, бледная как никогда, медленно кивнула. Веселость и праздность настроения стали волной сходить с меня.

– Не думаю, что это будет уместно.

Айдын-бей положил мне на плечо тяжелую руку и тихо сказал, дыша в затылок:

– Делай, что попросила госпожа.

Я медленно повернулся и прямо посмотрел на старика. Десятник отшатнулся, протягивал мою шашку в скромных ножнах. Свет, отразившись от изумруда, оправленного в серебро, разбежался по комнате веселыми лучиками.

Я снова смотрел на Малику, чувствуя, как между нами разворачивается пропасть отчуждения. Но я, как ни старался, не мог понять, в чем причина.

– Покажи, – попросила она, прошептав одними губами. Я услышал. Пожал плечами. Вытащил шашку. Показал оружие в раскрытых ладонях. Полусогнутые руки совсем не чувствовали тяжести. Золото рукояти и старинная арабская вязь на лезвии играли, ловя отблески свечей. Да, богатая шашка, генеральская, так вроде говорил в свое время Прохор. Я слабо улыбнулся, вспоминая старика.

Мать Малики, подавшаяся вся вперед и тревожно рассматривавшая оружие, резко отшатнулась, вдруг увидев мою улыбку.

– Демон, – прошептала она, – демон. Будь ты проклят. – Йамур заголосила, все громче и громче. Шашка задрожала в моих руках, набирая тяжесть. Да что такое происходит? Ко мне медленно подошла Малика. На оружие она бросила беглый взгляд. Коротко посмотрела мне в глаза и вдруг резко отвесила пощечину. Щека запылала. Шашка в руках отяжелела, и мне пришлось сжать в ее кулаках.

– Я жду объяснений, любимая, – холодно сказал я, борясь с гневом. – Что происходит.

– Не называй меня так.

– Но почему?!

– Потому что ты недостоин.

Я зажмурился. Нашел в себе силы, открыл глаза и продолжил:

– В чем же моя вина, мадемуазель Малика?

– В том, что ты русский.

Я отшатнулся, словно получил вторую пощечину.

– Я всегда гордился тем, что я – русский.

– Знаю.

– Это не вина. Это гордость. Гордость за нацию и империю.

– Знаю.

– Тогда скажи, почему такая перемена?

– Тогда будешь со мной честен?

– Я – человек чести. Я всегда с тобой честен. Как и с каждым.

– Тогда скажи мне, откуда у тебя эта шашка.

Я задумался. Пред глазами мелькнуло виденье. Кровавое марево. Дикие, перекошенные лица. Оглушительный грохот выстрелов. Отчаянные крики раненых и умирающих. Жестокая рубка рукопашной не на жизнь, а на смерть.

– В одном из боев снял с убитого офицера.

– Ты его убил? – чуть помедлив, спросила Малика.

Кроме плача трех женщин, сзади скрипел зубами десятник.

– Да, – кивнул головой я. Хотел добавить, что мне повезло и все могло быть по-другому, но передумал. Девушка сжала губы, закачалась.

Я ждал.

Ждал ее ответа, ждал свиста ятагана. В какой компот я попал?!

Она смотрела сквозь меня и даже не на десятника, стоящего за моей спиной. Словно кто-то в комнате находился еще, невидимый, но осязаемый.

– Это был мой отец, – наконец сказала она. С зажатого в кулак лезвия закапала кровь. Моя кровь. Мы оба смотрели на нее. Я ослабил хватку.

– Я… Не знал, Малика. Я понимаю, что нет мне прощенья, но я не знал. Но даже если бы я знал, в той ситуации не было третьего выбора. Малика. Это война.

– Я понимаю, – грустно сказала девушка.

– Это значит, что ты сможешь меня простить?

– Простить? Простить убийцу своего отца?

– Да! Мы ведь любим друг друга!

Малика покачала головой:

– Никогда я не смогу простить убийцу отца, о какой любви может идти речь.

– Тебе просто нужно время! – загорячился я.

– Чтобы сказать «прощай» много времени не нужно. Прощай, Иван. Я буду помнить тебя всегда.

Девушка сделала шаг назад.

– Малика, – неуверенно сказал я. Она покачала головой и сделала еще один шаг назад.

– Малика!

– Ты слышал, что сказала госпожа, – прохрипел за спиной Айдын-бей. Обида и бешенство захлестывали меня. Только присутствие дорогих мне женщин удержало от необдуманных действий. Заруби я сейчас старика, и уже никогда не увижу дорогие глаза.

– Малика! Остановись. Забери! – Я протянул шашку в темноту. – Это память о твоем отце.

Малика на миг замерла, принимая решение, и снова отрицательно покачала головой.

– Теперь она твоя. По праву войны. Утром тебя не должно быть в имении.

Под вой и плач она растворилась в темноте.

Въехав в имение, по давней привычке оставил свою кавалькаду в кустах. Сам выдвинулся, чтобы понаблюдать. Бог знает, что за ночь могло произойти. Встающее солнце сверкало в кристаллах снега, хозяйки затопили печи в куренях. Дым из труб поднимался прямо вверх. Все как всегда. Вчерашний пожар здесь никак не сказался. Ни признаков беженцев, ни следов военных не видно. Чтоб не привлекать внимания, оставлю лошадок здесь и хоть силком заберу Ивана – и к Софии. Если вернемся сюда, то вместе с русской армией.

С Росицей я попрощался.

Пока семья Дончо седлала лошадей, побежал к ее хате. Стукнул в окошко, дверь открылась, словно она ждала меня.

– Ухожу. Прощай. – Горло сдавила непонятная сила.

– Храни тебя Бог. – Вдруг обняла, прижалась щекой к моему небритому лицу.

Плачет, ощутил стекающие уже и по моей щеке слезы.

Осторожно отстранившись, разжал ее ладошку, вложил золотую лиру.

– Может, дом купишь себе в Софии или Тырново, или еще чего.

Ведунья посильнее прижалась. Продолжил:

– Я бы к морю перебрался, знаешь какое оно красивое.

Она улыбнулась, вытирая слезы:

– Как я?

– Ты лучше.