Николай Зайцев – Золото плавней (страница 69)
По улице катилась арба, запряженная двойкой добротных лошадей, принадлежавших станичному атаману Ивану Михайловичу Билому. Арбой управлял нанимавшийся к Билым сезонно работник из хохлов – мужик лет сорока, заурядной внешности, голобородый, в широкополой соломенной шляпе, белой рубахе и широченных шароварах, подпоясанных кушаком. В арбе, празднично одетые, сидели рядком родители Миколы Билого, сам он, Василь Рудь и Аксинья Шелест как приглашенная сваха.
Накануне Микола, с батькиного благословения, вечерком, когда станица утихла и улицы опустели, метнулся до хаты, где жила Марфа с отцом и по старинной традиции, бросил свою папаху через плетень. Немного не рассчитал силы. Папаха, сделав в воздухе дугу, благополучно перелетела палисадник и опустилась на стреху. Микола уж было собрался сам перемахнуть через плетень, чтобы снять папаху и определить ее на положенное в таких случаях место, как из-под застрехи выпорхнула стайка горобцов, и папаха, скользя мехом по чакану, благополучно опустилась на розовый куст, росший в палисаднике. Куст розы отец Марфы выписал для любимой и единственной дочери с города. Марфа самолично посадила его у окна своей спальни, и с тех пор куст радовал ее взгляд пышными «набитыми» бутонами малинового цвета. «Як тумаки козакив наших», – шутила Марфа.
Довольный тем, что сигать через плетень и тем самым раскрыть себя не придется, Микола так же хамылем пробежал незаметно к своей хате. Потрепал за ухом пса, лежавшего посреди двора; поднявшись по ступенькам, вошел в хату, многозначительно кивнул отцу, сидевшему за какими-то бумагами и, наскоро выпив свежего айрана, молча прошел в свою комнату. Раздевшись, помолился на образа. Улегся на кровать, закинув руки за голову. Время было позднее, но спать не хотелось. Одолевали мысли. «Отдаст Марфа папаху или же оставит? Неужто у меня соперники могут быть?! Завтра к вечеру поглядим».
На следующий день, когда стемнело, Микола вновь незаметно пробрался к дому Марфы. Папахи в палисаднике не было. Сердце екнуло. «Взяла! Стало быть, сватов засылаю».
Дед Трохим с шабером Кушнарэнко проводили взглядом арбу.
– Теперича ясно, – понимающе сказал дед Трохим, – Микола Билый сватать едет. И знамо кого. К Марфе намылился. Если сладится у них, шабер, то на свадьбе погуляем!
– Так а шо не сладить. Девка вона гарна. Тай и Микола казак добрый. Оба их рода зажиточные, почитай, ровня друг другу. Бог даст, погуляем, – ответил Кушнарэнко.
– Дай-то бог, – отозвался дед Трохим.
Арба, докатившись до хаты, где жила Марфа с отцом, остановилась. Микола в нарядном бешмете белого цвета, подпоясанный новым наборным кавказским поясом, в черных широких шароварах и начищенных до блеска ичигах спрыгнул с арбы и подал руку матери. Оба родителя также по-праздничному одетые, выбравшись с арбы, поправили наряды. Василь Рудь подхватил Аксинью под бока и помог спуститься на землю. Работник-хохол остался сидеть в арбе. «Жди нас», – распорядился атаман.
– Ну шо, сынку, – слегка взволнованным голосом сказал Иван Михайлович, – с Богом!
– С Богом, батько! – ответил Микола.
– С Богом! – словно эхом повторили остальные.
Иван Михайлович, разгладив пышные усы, молча взглядом окинул всю немногочисленную процессию и также молча махнул головой: мол, по номерам становись.
Рядом с ним в легком волнении стояла его супруга, Наталья Акинфеевна, по случаю такого торжества одетая в темно-малинового цвета широкополую юбку, из-под которой выглядывала полоса кружев спидныци, ручной работы белого льна вышиванку, обхваченную темно-красного тона легкой цыгейкой, в такой же тон были и кожаные черевыки, добротно подогнанные под размер ноги. Русые волосы были аккуратно собраны в шлычку. Ярко-алые крупные бусы обрамляли шею. Плечи покрывал расписной, в тон юбки, платок. В руках она держала пышный каравай в рушнике, испеченный накануне вечером.
Несмотря на свои года, Наталья Акинфеевна выглядела эффектно. Иван Михайлович невольно залюбовался своей супругой. «Гарна казачка, слава тебе господи!» – подумал, улыбнувшись.
За четой Билых стояли Василь Рудь, гордый от осознания всей важности поручения, и Аксинья Шелест, первая хохотушка и сердце, которое задает ритм станицы. Разодетые хотя и не так богато, как атаман с супругой, но со вкусом. Раскрасневшиеся от волнения, они упивались торжественным моментом.
Последним стоял сам виновник торжества – Микола Билый. Слегка бледный, он сдержанно улыбнулся, перехватив взгляд отца.
Иван Михайлович довольно крякнул, оценив всех, перекрестился и на правах старшего крепким своим кулаком постучал в ворота.
Секунды замерли.
А с ними и сердце подъесаула.
Застучало с удвоенной силой, когда из-за ворот послышался злой лай сторожевого пса.
«Началось», – пронеслась мысль в голове Миколы.
В хате Федора Кузьмича Коваля было прохладно. На оконце еле заметно дрогнула белая короткая занавеска.
Хату Ковалей окружала щедрая растительность, состоявшая в основном из деревьев плодовых. Но любил хозяин раины и карагачи. Напоминали они ему своей статью и мощными стволами воинов сильных, с вековой глубины дошедших. Из рассказов дедовых еще. А рассказы те были о казаках запорожских. Духом крепких, словно из стали вылитых. Памятуя о тех историях, как оженился Федор Кузьмич да хату построил, так и посадил у главной стены три раины да четыре карагача. А чтобы тем деревам скучно не было, разбил Федор Кузьмич сад яблонево-грушевый. Почитай, 23 годочка пролетело с той поры. Разрослись деревья, давая обильную тень и прохладу. Любил Федор Кузьмич у открытого окна посидеть на лавке да послушать, как раины с карагачами перешептываются, шелестя листвой. В эти моменты вспоминал он молодость свою героическую, жинку, что краше не было, как Марфу один поднимал, воспитывал. Вся жизнь просматривалась, как на картинах.
Работница-хохлушка Марийка возилась с тестом, ставя опару.
Дочь Марфа, прижимая к груди найденную в палисаднике у куста розы папаху Миколы Билого (такая папаха из серого каракуля была только у него), сидела в своей горнице, мечтательно поглядывая на распустившиеся бутоны розы за окном. Сам хозяин сидел за широким столом под красным углом, разглядывая в распахнутом окне, как нанятый из хохлов работник ловко управлялся с козами. Чтобы не замылить глаз, Федор Кузьмич изредка посматривал на возню Марийки, давая наставления.
– Тесто меси нежнее, чтобы с пузырями было. Чтобы дышало! Чай не глину ногами толчешь!
Любил Федор Кузьмич, чтобы все было так, как он скажет. Поэтому и не давал спуска работникам даже в мелочах.
– Да полно вам, Федор Кузьмич, – отбивалась Марийка, улыбаяясь своим тайным желаниям. – Я ж не впервой!
– Не впервой! – ехидно передразнил хохлушку хозяин. – Не впервой ты с Марфой и к речке ходила! Где дочь моя, кровиночка родная, опосля оказалась?! А?! Шо зенки в стол упираешь?!
Марийка попыталась что-то ответить, но замялась. Вспомнила воду ледяную, передернуло. Знала, что не со зла Федор Кузьмич упрекает, больше для порядку.
– Ладно! – смягчился Коваль. – Кто старое помянет, тому… сама знаешь. Не со злобы я. Дай бог здравия сыну атамана нашенского Миколе. Век за него молиться буду. Донечку мою батьке вернул в целости.
Федор Кузьмич повернулся к образам и перекрестился, зашептав молитву о здравии раба божьего Николая.
Затем вновь повернулся к Марийке и по-отцовски сказал:
– Зла не держи, Марийка, сама родительницей станешь, поймешь, – и, переводя разговор на другое, добавил: – Крикни работнику, как с козами управится, пусть снедать в хату идет.
Марийка выглянула в раскрытое окно и собиралась уже было сообщить работнику о распоряжении хозяина, но поперхнулась, закашлялась.
Через открытое окно донесся стук и почти одновременно загавкал дворовый пес.
– Кто это мог быть? – спросил Федор Кузьмич. – Марийка, ну-ка выйди глянь, шо там! И мигом давай!
Марфа вздрогнула. Дыхание участилось. Каким-то известным только женскому сердцу чувством она осознавала, что этот стук – начало ее новой жизни. Скрестив руки на груди, крепко обнимая папаху возлюбленного, Марфа опустилась на колени и, обратив взор к образам, молитвенно обратилась к Пресвятой Богородице.
Иван Михайлович, выждав положенное время, вновь постучал в ворота.
Наконец послышались шаги и голос Марийки, успокаивавшей гавкающего пса:
– Ух ты, анчибел, шо разтявкался! Цыц!
Лязгнул мягко смазанный затвор, и ворота отворились.
– Здоровеньки булы, дивчина! – поприветствовал Марийку Иван Михайлович. – А шо, хозяева-то в хате али в разъезде?
– Да у хате, где ж еще им быть. Заходьте, будь ласка, – радостно ответила Марийка.
Вся процессия во главе со старшим Билым проследовала во двор, и, поочередно подымаясь по неширокому крыльцу, гости вошли в хату Ковалей.
– Здорово живете! – за всех поздоровался Иван Михайлович. Марфа вздрогнула, услышав голос станичного атамана. Радость разлилась по сердцу.
– Слава богу, атаман! И вам всем того же желаю, – догадываясь о цели визита гостей, ответил Федор Кузьмич. И для порядка спросил: – С чем пожаловали, гости дорогие?