Николай Зайцев – Золото плавней (страница 63)
– Дай-то бог, – сказал Иван Михайлович.
– Дай-то бог, – повторил отец Иосиф.
Глава 35
Казачата
Станичные казачата от жары не вылазили из ближайшего ерика. Вода в нем не была такой обжигающе-холодной, как в самой Марте, и приятно охлаждала разгоряченные и загоревшие до черноты тела мальцов.
Нанырявшись вдоволь, стали наперебой ловить раков, ища их босыми ногами по песчаному дну, то и дело вскрикивая и по-детски ругаясь, когда, наступив на предмет ловли, тот отвечал укусом своих крепких клешней. Наскоро выкопав небольшую яму и заполнив ее водой, стали кидать пойманных раков в нее, соревнуясь в точности. Затем снова забегали по пояс в воду, отсвечивая своими белыми гузнями, и охота на раков продолжалась, сопровождаемая негромкими вскриками наступивших на свою добычу.
Накидав полную яму раков и довольные уловом, казачата затеяли играть в чаплю.
Считалкой выбрали чаплю, досталось водить Николке Кушнарэнко. Остальные были лягухи. Пока чапля спала, стоя на прямых ногах и слегка наклонившись вперед, лягухи прыгали по мелоководью у берега ерика. Затем чапля просыпалась и, издав характерный звук, начинала ловить лягух. Не просто бегать и салить, зазевавшихся лягух, но непременно ступая прямыми ногами, не сгибая их в коленях, переступая большими шагами и держась одной рукой за голени. Лягухи убегали от чапли, прыгая на корточках. Кого первого ловила чапля, или же уставшая лягуха поднималась во весь рост, тот становился чаплей, и игра продолжалась вновь.
Сколько бы энергии ни накапливалось в ребячьем теле, но и они, притомившись, распластались на теплом желтовато-коричневом песке, подставляя солнечным лучам свои и без того шоколадные спины.
– Слухай, робя, – начал разговор старший из всех, – шо я давече бачив. Тильки никому не балакайтэ. А ты, Лушпай, – обратился он к самому младшему казачонку, – ежели лякаешься, то ухи закрой.
– Нииии, – протянул Лушпай, прозванный так за свой небольшой рост и нацепленную шелуху семечек на одежде, которые он любил щелкать, – чого лякаться-то?! Починай звою зторыю.
– Третього дня послала мене мамка до бабки Аксиньи за видваром. Справа до вечора була. Пидходжу до ея хаты, бачу, а ворота розпахуються тай на баз до нее на всьому скаку арба влитає з титкою Аксиньэю. А у той арби людына лежыть, як та куль. Я трохи слякався, але дюже интересно стало шо дале будэ. Я через плетень гайсанув тай у кущах сховался. Бачу, а тут з хаты бабця Аксинья выходэ, очима блыщиты, сама уся у чорному. Рукамы стала махаты, улюлюкае. До арбы йиде. Полог видкыдаэ, а пид ним в арби дядька Гамаюне лежыть. Билий як той мертвяк. Стала бабка Аксинья стогнаты, дыму пускати. Ну що та видьма. Тетка Аксинья, шо около стояла без почуттив впала з ляку. А я дывлюся, шо дале будэ. Тут бабка Аксинья знову в хату шасть и тут же назад йиде. З выгляду як той грець. Очи выблискуваты вогнямы, заместо рук лещетки, а з рота икла стырчат. Пийдышла до арбы, схылылася над дядьком Гамаюном, прыпала до його выи клыкамы и давай кров пыты. Напылася. И тут ее грець крутыть почав. Навколо себе крутыться, улюлюкаэ. Тетка Аксинья вроде очнулась, а бабка знахарка то ей и балакаэ, мол гэть до отамана, а сама то она за Гамаюном прыглядыть. И тильки тетка Аксинья за ворота шасть, як знахарка дядька Гамаюна на плече звалыла и у хату потягла. Я бачу, а з дымаря дым чорний потягнувся. Стало буты засмажыла дядька Гамаюна видьма и зьыла. Я що е силы через плетень гайсанув и до хаты своей втек. Никому не говорыв, тильки вам. И вы щоб мовчалы мне.
Казачата слушали, затаив дыхание. Кто с легкой завистью, оттого что их товарищ смог увидеть то, что не довелось увидеть другим. Те, что помладше, слушали со страхом в глазах. Каждый знал, что бабка Аксинья занимается знахарством, но никто из них никогда не заходил к ней на баз.
– Тююю, та ты брэшэшь, чи ни! – нарушил молчание Николка Кушнарэнко, внук шабера деда Трохима.
– И ничого нэ брэшу. За что купыв, за то продав, – уверенно ответил рассказчик.
– Харе, робя, лясы точыть, тай лякалки балакать. Гай-да раков варыть, – подбодрил всех Николка, внеся оживление в нависшую тишину.
Где-то совсем рядом громыхнули два ружейных выстрела.
– Должно быть, с поста пуляют, – важно заметил старший из компании, что поведал страшную историю о станичной знахарке.
От неожиданности казачата повскакали на ноги, всматриваясь в сторону поста. Над дальним перелеском, где ерик соединяется с излучиной реки Марты, зависло сизоватое облачко. До слуха казачат долетели отрывки смазанных фраз.
– Раки подождуть. Гайда, робя, до поста. Подывымся шо там робыться, – сказал Николка Кушнарэнко, наспех натягивая шаровары и рубаху на мокрое тело.
– Эй, Лушпай, а ты чого?
Лушпай сидел как завороженный, глядя неотрывно в одну точку. Николка подошел к товарищу и тронул его за плечо. Тот вскрикнул от неожиданности и издал характерный звук.
– Фуууу, – протянул Николка, давая малому подзатыльник, – шоб ты сказывся, Лушпай. Як та порося.
– Николка, выдчыпысь вид него. Бачиш вин слякался, – казачонок, из тех, кто был постарше, вступился за младшего товарища.
– А чого Лушпай бздыть, нэвозможно стоять, – ответил Николка.
– Вин воздух спортыв с ляка. Вин ще малэнький, – и другой казачонок вступился за Лушпая.
Николка сконфузился и уже более спокойно ответил:
– Так я ж и кажу, шо вин так набздив, шо аж воздух испортыв.
И, стараясь перевести внимание с Лушпая на предстоящие приключения по дороге к посту, добавил:
– Гайда, побачимо шо там робится. Лушпай, швидко одягайся, чекаемо на тебэ.
Наскоро одевшись и забыв о раках, всем гуртом помчались казачата к казачьему посту. Не до раков сейчас. Казаки зазря стрелять не станут. Стало быть, что-то важное случилось. Может, абреки снова, а может, еще что.
У каждого в голове мелькала шальная мысль стать свидетелем стычки станичников с черкесами.
Попрощавшись с Иваном и Ониськой, оставшимися нести сторожевую службу на баштях, казаки, ведомые сотником Миколой Билым, направили своих коней в сторону станицы. Оставалось каких-нибудь полторы-две версты. Сердце радостно билось, оттого что родная хата уже рядом.
– Гнат, – подозвал к себе одного из братьев Раков Билый, – коней ведите к летнему базу у степу. В станице им делать сейчас нечего. Коневоды пусть с вами идут, там и останутся с конями, а вы в станицу опосля повертайтесь Ты за старшего.
– Добре, батько! Улагодым! – отчеканил Гнат.
– Да ладно тебе, удумал тоже… «батько», – отозвался Микола. – Батько наш, атаман, в станице.
Гнат, приложив руку к папахе и отдав честь Билому, развернул коня и, улюлюкая на черкесский лад, пустив коня рысью, полетел в конец строя, где шли коневоды с их подопечными. Косяк станичных лошадей пополнился черкесскими из аула. Нужно было быть внимательными, чтобы чужие кони обвыклись и были приняты в станичный табун. Курган взволнованно пофыркивал, иногда раздавалось его нетерпеливое ржание, несколько раз он пытался затеять потасовку с черкесскими конями. Таким образом Курган показывал, кто истинный хозяин в табуне.
Отделив черкесских коней от станичных, коневоды во главе с Гнатом Раком погнали оба косяка к летнему базу, что был устроен в степи.
– А ну, станичники, – повернувшись к казакам, крикнул Микола, – не гоже в станицу возвращаться без песни. Запевай!
– Ой на гори снежок трусэ, – бодро откликнулся Василь Рудь. И сотня крепких голосов подхватила:
– Та-ра-ра. Ой на гори снижок трусэ.
– Ой там козак коня пасэ, – продолжил нараспев Василь, и станичники подхватили дальше: – Та-ра-ра. Ой там козак коня пасэ.
Василь запевал первую строчкку:
– Соби й коню огонь крясэ. – А казаки дружно подпевали, повторяя строчку:
Неслась по округе песнь казачья, растекалась по степи, смешиваясь в акапельном звучании с дуновениями суховея, пролетала над травами-ковылями да котлубанью, огибая курганы, и растворялась в безбрежной дали, дышащей свободой и волей.
Билый, довольный исполнением старинной походной казачьей песни, подкрутил ус и громко крикнул в порыве:
– Добре, станичники!
Вдруг заросли ивняка, густо росшие по обочине шляха, зашевелились, и послышались негромкие голоса. Чуткое ухо сотника уловило детский тембр. «Небось станичные казачата, услыхав сигнал с башти, прибежали разведать что да как», – промелькнула мысль в голове Миколы. Улыбнулся смелости мальцов. «Добрые казаки будут». Но чтобы преподать урок малым, Микола выпрямился в седле, подал рукой знак станичникам «Остановиться» и, слегка откашлявшись, глядя в сторону зарослей ивняка, скомандовал:
– А ну, сорванцы, по одному гэть до менэ!
Казачата не ожидали, что их так быстро обнаружат, но делать было нечего. Следуя один за другим, всем гуртом вышли на шлях. Встали в линию, понурив головы.
– Дывысь, станичные, пластуны в ивняке ховалысь, – весело крикнул сотник. Эхом прикатился назад дружный хохот казаков.
– Так, курячьи ноги, живо гэть до станицы, хай встречают. Кажитэ козакы домой повертаются! – по-отцовски сказал Микола.