Николай Зайцев – Золото империи. Золото форта (страница 48)
– Эх, Ваня! – Билый покачал головой и, гордо подняв голову, пошел дальше. Суздалев пристроился за ним. Следом шел охранник, выводивший Миколу из камеры, несколько сбоку следовал Пичугин, диким зверем взирая то на своего обидчика, то на графа.
– Сатрапы! – пыхтел он сквозь зубы. – Была бы моя воля…
Казак сделал вид, что не услышал.
– Не болел бы я так тяжко с похмелья, уж я бы непременно вам показал напоследок, – похорохорился еще немного Пичугин. И видя, что никто не ведется на его бормотания под нос, успокоился.
Далее шли молча.
Казалось, что коридор не имеет конца и время потеряло счет. Билый скосил глаза. Суздалев постепенно брал себя в руки. Опять нес голову гордо. Может, его спокойствие передалось другу.
– Стоять! – раздался вдруг громогласный оклик Пичугина. Он отворил ключом массивную металлическую дверь, и снаружи в темноту прорвался яркий солнечный свет. Узники зажмурились, отведя головы немного в сторону. От долгого сидения в темных камерах без достаточного освещения глаза отвыкли от дневного света. Билый первым, через прищур своих слегка раскосых глаз, посмотрел наружу. Глаза понемногу привыкли к яркому свету.
– Вперед! – вновь раздался голос Пичугина. Суздалев, несколько раз моргнув, мотнул головой, будто стряхивая с волос что-то, и медленно последовал шаг в шаг за Миколой.
– Вот и свобода! – негромко произнес подъесаул, выходя через открытую дверь наружу. – Свобода, но не для тебя, казак! Не для тебя!
Он оглянулся назад. Суздалев стоял, поддерживаемый обоими охранниками. То ли нервы сдали окончательно, то ли яркий солнечный свет подействовал оглушающе после заточения в каземате, то ли близкое присутствие виселицы, но граф, выйдя наружу, ослаб в ногах и стал оседать на землю, теряя сознание. Крепкие руки охранников подхватили его. Пичугин своей ладонью-лопатой несколько раз хлестнул графа по щекам, приводя в чувство. Полицейский даже не смог сдержать радостной улыбки, видя чужую слабость.
– Ваше сиятельство, – улыбаясь, произнес Микола. – Вам бы сейчас не на эшафот всходить, а аккурат в лазарет. Или на воды, в пансионат. В Италии, говорят, хорошо.
– Домой хочу. К Лизоньке.
– Не заговаривайся, друг. Возьми себя в руки!
– Разговорчики! – рявкнул Пичугин, встряхивая Суздалева. – По зубам настучу! Не гневите Бога! Настучу же! Что же вы такие неугомонные?!
Графу стало легче, и он уже мог ровно стоять на ногах. Билый снисходительно взглянул на Пичугина. Тот, не выдержав взгляда казака, отвернулся и что-то сказал второму охраннику. Младший конвоир кивнул головой и, подойдя к двери, захлопнул ее и провернул ключ в замочной скважине.
– Вот и нет пути назад! – Билый посмотрел на Суздалева. – Помнишь, Ваня, как под Плевной?! Там тоже пути назад не было, да и конец тоже схож. Только под Плевной душа к Господу во славе вознеслась бы, а здесь как собак нас с тобой вздернут и зароют неизвестно где. Вот уж поистине: пути Господни неисповедимы.
Суздалев поник головой:
– Ну и шутки у тебя, Микола. Жить осталось раз-два и обчелся, а ты все свое!
Билый ничего не сказал в ответ. Они стояли в яме, похожей на неглубокий ров, из которой вели наверх земляные ступени. Задрав голову, Микола посмотрел на голубую синь небес, и мысли его на короткое время унеслись к реке Марте, родной станице. «Ведь там сейчас то же синее небо, солнечный свет, заливающий горы, плавни. Кавуны да кабаки спеют. Девки с казаками хороводы водят, лезгинку танцуют. Эх!»
– Ну что, Ваня, друг мой боевой! Двум смертям не бывать, а одной не миновать, так, что ли? – Микола грустно взглянул на своего односума. Тот совершенно отрешенным взглядом смотрел сквозь него, сквозь здание каземата, словно привидение увидел, залетевшее из потустороннего мира.
– Послушай, друже, – вновь обратился подъесаул к графу. – Никогда не писал ничего, не сочинял, но сегодня ночью что-то нашло. Мысли сами в череду рифм выстроились. Хошь послушать, что вышло?
И, несмотря на полицейского, добавил:
– Слышь, Пичугин, дозволишь однополчанину стих свой рассказать? Я же вижу, что тебе на самом деле нелегко. И мужик ты хороший. Просто служба у тебя тяжелая.
У полицейского от такой наглости приоткрылся рот. С секунду он размышлял. Потом крутанул величественно головой:
– Да валяй, твое благородь! Жить-то вам обоим с гулькин нос осталось. Вроде последней просьбы, што ли? Мы же не собаки.
– Ну, вроде того! Последняя просьба, – подтвердил Микола и, обращаясь к графу, вновь спросил: – Так, что, Суздалев, будешь слушать или так стих мой со мной и умрет?
Тот в ответ пожал плечами.
– Валяй. Казак – поэт. Умеешь удивить.
– Умею. Наш народ чего только не умеет, – высказался Микола. – И хоть вижу я, что ты слушать не хочешь, а все же прочту!
Билый встряхнул слегка затекшие руки, сложил их на груди и, отставив левую ногу назад, приподнял подбородок.
«Истинный орел, – пронеслось в голове у Суздалева, и граф улыбнулся. – Эти дети гор могут смотреть в глаза смерти!»
– Я стою на пороге судьбы, – голос Билого эхом отозвался в утреннем воздухе, —
Суздалев выпрямился, перестав улыбаться. Расправил плечи, выкатил грудь колесом. Не ожидал он от друга таких ярких и метких слов. Слова казака взволновали. Тронули за живое. Видимо, ожидание смерти обостряет не только мысли, но и достает из глубин души то, что обычно скрыто от посторонних глаз.
– Разрывает сознания лед, – вновь слова казака, как набат, зазвучали в воздухе, подымаясь к небесам, —
Оба охранника стояли неподвижно, вслушиваясь в смысл каждой строки. Даже на лице Пичугина, не обладавшего способностями к адекватным мыслям, проскользнула тень интеллекта.
– Ну, Микола, – негромко аплодируя, сказал Суздалев, – совсем не дурно! Если бы не ситуация, то вышел бы из тебя толковый поэт!
– Да ладно вам, граф! – отозвался Билый, усмехаясь. – Это всего лишь мысли, запечатанные в рифмы. Жаль, конечно, что их никто из моих не услышит. А так бы несколько строк в качестве эпитафии на камне надгробном. А?
– Какой камень, подъесаул, – с ухмылкой в голосе произнес граф. – Зароют неизвестно где, и холмика не останется! Сам же говорил!
Как ни странно, после прочтения Билым стихотворения Суздалев пришел в себя. В нем проснулась присущая ему бравада. В голосе проскакивали нотки авантюризма.
– Вот! Узнаю своего односума! – подмигнув капитану, сказал Микола. – С возвращением! Так и умирать легче. А то все кислился, как та барышня!
– Но-но, подъесаул! – шутливо заметил Суздалев. – Не посмотрю, что мы с вами из одного походного котла кулеш ели, вмиг перчатку брошу!
– Да я с удовольствием! – также шуткой ответил Микола. – Мы завсегда согласны ту перчатку поднять! Назначайте день и час!
Оба охранника, как завороженные, смотрели на этих двух офицеров. Впору молитвы читать да со светом Божьим прощаться, а они дурака валять удумали.