Николай Зайцев – Золото империи. Золото форта (страница 45)
– А маменьке?
– И маменьке не нужна! – Травкин брезгливо отодвинул от себя банкноты. Богатство обожгло пальцы.
– Но, друг мой, – баронесса решительно толкнула пачку денег перед собой, обратно к следователю, – деревеньки всем нужны! Это же милое имение в вишневых деревьях, заботливые крестьянки, которые и за маменькой, и за вами присмотрят. Пасека в лугах. Отчего отказываетесь-то?
– Оттого и отказываюсь, что лицо я должностное, а не подкупное!
– Господь с вами, милый Травкин! Да кто ж вас подкупает? Подарок это. От чистого сердца!
– А взамен?
– Самая малость! Графа Суздалева оправдать надо. Сделайте так, чтоб дело перепуталось. Невиновные же у вас сидят.
– Невиновные дома сидят!
– Ах, оставьте это, милый Травкин. Туда-сюда бумажки подтасуйте, и пускай граф завтра выйдет. Или к вечеру. Ну, пускай виселица казаку грозит, графу-то за что? Он же геройский офицер. О нем газеты писали! А казак он все стерпит. Ему терять нечего. Ему все равно. – Баронесса убедительно помахивала рукой, чертя в воздухе геометрические фигуры. Явно не понимая, почему следователь не соглашается, – ведь прекрасная мысль.
Травкин тяжело вздохнул, откидываясь на спинку. Был он мрачен и черен, как никогда.
– Вот что, голубушка. Забирайте-ка вы свою деревеньку и валите из моего кабинета. Я, уж извините, по-простому. По-мещанскому.
Баронесса побледнела и стала медленно подниматься. Рука ее несколько раз проехалась по воздуху, прежде чем нашла пачку ассигнаций. Травкин печально и горестно вздохнул, когда банкноты исчезли в ридикюле.
– Только вы меня правильно поймите, сударыня.
Баронесса, уже готовая выйти из кабинета, замерла, ожидая продолжения. Ровная ее спина одеревенела. Она даже не обернулась на голос.
– Дело это чести. Тут деньги неуместны. Знаю, кто в этой истории виноват. И делаю все возможное.
Лизонька снова защелкала ридикюлем.
– Оставьте это, баронесса Измайловская. Не извольте беспокоиться. Я без денег помочь хочу. По чести. Успеть бы только.
– Так поторопитесь!
– Легко вам, сударыня, со своей колокольни рассуждать, – хмыкнул Травкин.
И как в воду глядел. Все решилось даже без его участия. Да так скоро, что он поутру, получив разнарядку, ели успел в судебное заседание. Титулярный советник Травкин, как и его заветная зеленая папка, никому не был интересен.
Арестованные уже находились за барьером.
Так как дело было о государственном преступлении, тут тебе и преступление против императора и особ императорского дома, то в качестве суда первой инстанции выступила судебная палата.
Рассмотрение таких дел исключало присутствие присяжных. Судебная палата образовала особый судебный состав с сословными представителями: губернский предводитель дворянства и по одному и уездных представителей дворянства, городских голов и волостных старшин. Четверо сословных представителей не составляли особой коллегии, и они заседали совместно с пятью судьями уголовного департамента.
Суд был скор. Словно сценарий был заготовлен заранее.
Граф Суздалев даже покрасоваться не успел. Картинно вставая и улыбаясь вглубь зала в надежде увидеть знакомое лицо, он играл браваду на публику. Билый тоже стоял рядом и сначала смотрел в пол, но стоило только начать зачитывать приговор секретарю, как лицо его заострилось, а губы сжались.
При последнем слове «виселица» с балкона с грохотом упал веер. В мертвой тишине этот звук прозвучал как выстрел из пушки. Билый закрыл глаза. Граф Суздалев, наоборот, раскрыл их пошире.
– Как виселица? Зачем? – тихо спрашивал он судей, позволяя конвоирам застегнуть на себе кандалы.
Судебный секретарь бесстрастным голосом зачитал:
– Постановление судебной палаты считается окончательным, без права подачи апелляционной жалобы.
– Вот и все, Ванятка, – прошептал в спину казак Микола. – Вот и все.
– Как все? – переспросил граф, оборачиваясь. – Как это все? – И в глазах его читалась безграничная безнадежность. Не помнил, как привезли обратно в камеру. Смотрел на свои запястья, тер их. Спросил вслух еще раз: – Как это все? – но ответа не получил. Звук потонул, разбившись о толстые стены.
«Неужели это конец?!» – нервно ходя по камере, вопрошал сам себя Суздалев. Оглашение приговора подействовало на него более чем угнетающе. Надежда на то, что маменька вступится за него и даст кому надо приличное вознаграждение за это, исчезла сразу после сообщения Лизоньки о том, что маменьку разбил паралич. Оставалась вера в то, что его, георгиевского кавалера, участника битвы за Плевну, не смогут осудить на смертную казнь. Но и вера в здравый смысл императора, пребывающего в порывах ревности, лопнула, как мыльный пузырь.
– Бедная, бедная маменька! Что теперь будет с имением?! Как жить дальше?! – зашептал Иван. Эмоции графа были сродни истерике гимназистки, которая пытается свести счеты с жизнью из-за неразделенной любви. – А как же моя слава? Как мои заслуги перед Отечеством и короной?! Как же мои награды?! Я что, зря кровь проливал?! Мало ее отдал?!
Стены молчали, сколько бы граф ни кричал им.
Боевой офицер, не раз смотревший в глаза смерти, выглядел в эти минуты жалким и беззащитным.
– Боже! – беззвучно взмолился граф. – За что мне все это?! Все нелепо и гадко! Все полетело в тартарары, и уже из пропасти сей не выбраться. Помоги, Господи! На Тя уповаю!
Не ориентируясь в камере по сторонам света, в поисках востока Суздалев бухнулся на колени перед маленьким окошком, через которое пробивался тусклый лучик света. Истово зашептал молитву. В минуты тяжести душевной он всегда читал покаянный псалом.
– Аминь! – раздалось гулко в камере. И Иван вздрогнул, сжимаясь от собственного голоса, который в минуты отчаяния показался ему чужим и потусторонним. Граф часто закрестился, прикрывая глаза и успокаиваясь. Сердце гулко ухало, отдаваясь пульсацией в висках. Сжало затылок.
– Надо брать себя в руки!
– Аминь, – зашептали давящие стены. Иван снова неистово закрестился, закрывая глаза.
– Маменька, как мне вас не хватает! – шепотом произнес граф. – Как мне хочется прижаться к вам!
Вставать с колен не хотелось, но ноги затекли и гудели. Суздалев с трудом поднялся и почувствовал некоторое облегчение на душе. «Псалом покаянный лечит!» – любила повторять маменька, давая наказ сыну.
Но облегчение было обманчивым. Графа Суздалева вновь охватила депрессия.
– Какой позор! Казнить меня через повешенье! – негодовал он, обхватив двумя руками голову. – Как вора, как бандита с большой дороги! Позор! Позор на весь наш род!
И тут же, в смятении душевном, произнес:
– А ведь род Суздалевых на мне может и закончиться! Как же так?! Не дай Бог, что-то случится с младшеньким! Гардемарин отчаянный. Мамочка уж как его у юбки пыталась оставить. Но, дуралей, только злее становился. И все поступки – безрассудные. Таких море себе оставляет и на берег не отпускает. Слава Богу, что папенька не видит всего этого! – сказал и беззвучно задергал плечами, давя в себе слезы. Сил думать не осталось.
«Да и о чем думать?! – пронеслось в голове. – Все в прошлом. Впереди лишь эшафот и петля, а там…» Суздалев без сил упал на деревянную кровать и провалился в забытье. Картины, всплывавшие в подсознании, были ужасными. Он, граф Суздалев, стоит на эшафоте, внизу Лизонька в слезах заламывает руки, маменька, сидящая на каком-то качающемся огромном кресле, вытаращив апоплексические глаза, шевелит опухшими губами, вокруг народ, кричащий с дикой радостью: «Повесить мерзавца и предателя!» Палач накидывает мешок на голову, затягивает петлю на шее и, смеясь так, как будто его голос доносится из преисподней, выбивает резко табурет из-под ног. Суздалев болтается, как язык колокола на церковной колокольне, и слышит все, что говорят о нем. Раздается душераздирающий крик Лизоньки, заглушающий стоны маменьки.
Всё.
Суздалев, обливаясь холодным потом, открыл глаза и закашлялся. Освободил давящую на шею руку, на которой уснул. Часто задышал. В маленьком окошке камеры было темно. Откуда-то издалека гулко раздавались удары топора или молотков. Будто дятел в лесу выстукивал свою дробь. Суздалев прислушался.
– Показалось?!
Адреналин, заставивший пульсирующим набатом стучать в мозгу, вновь растворился в крови. Граф успокоился. Сил для осознания реальности не было. Вслушиваясь в отдаленные удары, проникающие в подсознание, он снова провалился в сон.
– Все, казак! Отгулял свое на волюшке, – произнес довольно громко Микола, когда его после оглашения приговора вновь привели в камеру. Билый прислонился лбом к холодной стене, желая, чтобы жар спал. Ушел с души. Забрал с собой и камень. Не помогло ничего. Сейчас бы в горную реку окунуться да смыть с себя позор. А потом песком речным до крови натереться и снова как заново рожденным зажить.
– Тяжко, – пробормотал Микола, прикрывая глаза. Душа ныла. В натренированном теле ни капли дрожи. Рванул воротник, но дышать легче не стало. Голова разрывалась от мыслей крамольных: «А чего ты, собственно, ждал?! Чтобы цари снисхождение к казакам имели?! – продолжал он беседу с самим собой. – Вся история казачьего народа кровью пропитана. Как Катька с Сечью да предками нашими расправилась?! А Петька Кровавый донских казаков каленым железом жаловал да виселицы с повешенными по Дону пускал?! А чем этот лучше?! Та же порода, только еще немчура примешана к крови. Гремучая смесь. Одного поля ягода!»