Николай Зайцев – Золото Арктики (страница 23)
– Но вы же понимаете, господа, что мы не на прогулку собрались? Тем более воды будут забиты льдом! Тут главное прочность! Но, пока мы не доберемся льда, будет немного качать. Вы ведь не страдаете морской болезнью? Это почти как в седле.
Друзья промолчали, слушая дальше. Теперь от знаков вопросов округлились глаза у графа. Капитан вел их по шхуне.
– Прошу, господа. Познакомлю вас с нашей лисицей. – Старый моряк улыбался, видя, как односумы зашушукались.
– У вас есть корабельный питомец? И это лисица? – не выдержал Ваня, задавая вопрос. В его понимании кошка куда не шло, но лесная рыжая хитрунья на полярном судне – нонсенс.
– Да, – подтвердил капитан, – и самая красивая во всем северном флоте!
Заглянули в штурманскую. Оказалось, под «лисицей» капитан подразумевал искусно вырезанную вахтенную доску. Ярко окрашенная, с затейливой резьбой, в виде Нептуна, русалок и прочей морской нечести (тут Билый не выдержал и покривился, крестясь, Ваня чуть слышно усмехнулся), она являлась обычным навигационным предметом на судне. На русских судах ее называли «лисица», но в ходу были такие названия, как вахтенная доска или «траверса». Благодаря такому устройству неграмотные рулевые могли отмечать сведения, необходимые для прокладки пути судна. В доске было просверлено множество отверстий, в которых закреплялись стержни. Верхняя часть «лисицы», выполненная в виде диска, имела тридцать два сектора, аналогично секторам компаса. Каждый сектор имел по восемь отверстий, расположенных радиально. Набор из восьми стержней закреплялся в центре диска. Каждые тридцать минут вахтенный офицер сверял курс по компасу и вставлял стержень того сектора, который соответствовал курсу движения корабля. Через четыре часа происходила смена вахты, и стержень, установленный четыре часа назад, вставлялся в новое отверстие. Потом операция повторялась. В конце своей вахты офицер мог легко просчитать расстояние, пройденное шхуной. Дополнительный участок вахтенной доски позволял вести счет вахтам и был для опытного капитана незаменимым навигационным прибором, стоило на него только бросить мимолетный взгляд, который к тому же никак не зависел от погоды.
Дошла очередь до кают. Десять человек рядового состава располагались в жилых помещениях на корме. Все каюты были теплоизолированные, из новшества была воздушная прослойка в один фут, заполненная крошеной пробкой. В трюмах были навешаны потолки, изолированные пробкой и картоном для уменьшения конденсации влаги. Все каюты были единообразно оборудованы: узкие койки-диваны вдоль стены, запирающиеся шкафы и книжные полки. Отапливались жилые помещения печками в обеих кают-компаниях. Выходы из кают-компании были снабжены тамбурами, которые шли по обеим сторонам камбуза. Каждый тамбур закрывался четырьмя дверями. У передней переборки салона между тамбурами располагался длинный диван, перед которым стоял общий обеденный стол.
– В трюме рядом с машинным отделением устроен отсек для ездовых собак, если вам интересно. А там, – капитан указал жестом на кормовой отсек. – Моя каюта. Если вдруг срочно понадоблюсь, знаете, где искать. Да, я вам говорил, что судно построено по индивидуальному проекту. В целях некоторой экономии наша экспедиция носит не только спасательную функцию, но и исследовательскую. Так вот, всей научной деятельностью в нашей экспедиции занимается знакомый вам профессор Ледовский. Для него отведены две отдельные каюты, одна из которых оборудована вполне современной лабораторией.
Теперь уже у обоих друзей глаза округлились от удивления. Капитан, заметив это, добавил:
– Но настоятельно не рекомендую приближаться к владениям профессора. Ученые – натуры ранимые, порой вспыльчивые. Лучше излишне не волновать нашего светилу русской географии.
– Кесарю кесарево, – негромко произнес Микола.
– Вроде того, – согласился капитан и, указав жестом, добавил: – Пожалуйте, господа, покажу вам каюты для членов команды.
В каютах были оборудованы потолочные иллюминаторы, которые давали естественное освещение. В него как раз, задрав голову, и смотрел граф, как только дверь их каюты капитан любезно открыл перед ними. Видя недовольную мимику сиятельного лица, старый моряк, добродушно улыбаясь, поспешил откланяться.
– Ну, вот мы и дома, Ванятка, – как можно ласковее сказал казак. – Весьма нормальные условия. По правому борту поляки заняли диваны. Наши эти. – Билый кивнул на диваны, где стояли саквояжи графа. – Наверх, ваше сиятельство, полезете? Ближе к иллюминатору? Чтоб на звезды смотреть да вздыхать и печалиться. Или внизу займете место? Чтоб к ведру быть ближе, – Билый хитро прищурился. Иван посмотрел на него, пытаясь разгадать, что подразумевает друг.
– Гальюн капитан тоже показал, – холодно заметил Суздалев, не принимая игривого тона. Незакрытая дверца шкафа со скрипом распахнулась, и сразу словно кто-то чужой и невидимый дыхнул мышами, крысами, плесенью и смертью. – Романтично, – сквозь зубы добавил граф, оценивая.
– Так ведро понадобится для других нужд. Судно покатое – я тебе сразу сказал, пока до льдов дойдем, помучаемся. Ну, а если в шторм попадем… – казак многозначительно примолк, явно что-то просчитывая наперед.
– Да ладно тебе, – отмахнулся граф. – «Шторм» – скажешь тоже. Минует нас. Посмотришь! Где соседи? Что за люди?
– Совсем юнцы необстрелянные: подпоручик Заславский и подпоручик Лещинский. В кают-компании, где же еще, господа пить начали, еще мы не отошли, за экспедицию, так сказать. Нас звали. Пойдем? Или чай с лимоном и на боковую? Бублики попробуешь. Что я, зря покупал?
– Надо сходить. Ненадолго. Все-таки мы теперь команда.
Казак поднял бровь.
– Сходить можно. Только спирт не дам. Он для обмена. Нам лайки нужны породистые, а не те, что в загонах видели.
– Вот ты прижимистый, Николай Иванович!
– Я – дальновидный, – Билый поднял перст вверх.
– Ладно. Коньяк есть. Ради знакомства пожертвую бутылку. За временем следить ты будешь.
На том и порешили.
Так Билый и не понял, чему больше добровольцы обрадовались: их появлению или новой бутылке старого коньяка. Однако выпили ее без ссор, послушали речь капитана, который пришел со своим старпомом, передав извинения профессора Ледовского, который не покидал своей лаборатории ни на час. Поулыбались несмешным шуткам поручика Паца, который детально и в лицах рассказал, как получил свой сабельный удар юнцом на дуэли, отстаивая честь знатной польской фамилии. Казак покивал, соглашаясь, если бы он так ударил, то вместе с головой развалил бы по пояс, а так детишки просто потешились, и один теперь гордился кривым шрамом. Выступил и старший добровольческого отряда капитан Малиновский. Он горячо поприветствовал новых членов отряда, с удовольствием выпил старого коньяка, но глаза постоянно тупил, отводил в сторону и губы кривил в надменной усмешке. Билый заметил, умея, как пластун, подмечать незначительные детали, но виду не подал. Видно, с Малиновским придется не раз еще столкнуться. «Пакостный человечишка», – пронеслось в голове у казака. Ванятка подобрел, порозовел, печаль его отпустила, но после третей бутылки рома казак начал откланиваться и тянуть односума домой.
– Куда ты, – шипел граф в тесном коридоре, когда пробирались к своей каюте. – Ведь хорошо сидим!
– Поэтому и уходим. Все надо делать вовремя.
– Ты как знаешь, а я бы еще часик посидел! – дернулся Суздалев обратно к кают-компании. Но разве из тисков казака уйдешь? Да и знал он наперед, чем всё может закончиться – и до льдов бы не доплыли, повздорили бы с поляками и бились насмерть. Граф смирился. И даже перед сном отведал чая с лимоном и съел бублик. Улыбался, как-то блаженно думая о своем. Уснул почти мгновенно, и Билый спокойно отнес обратно большой чайник на камбуз. Вернулся в каюту, прислушался к спокойному сопению односума и полез наверх. Сон долго не шел, Билый смотрел в иллюминатор в потолке на небо в дымке. Выискивал знакомые звезды. Думал о доме. Видел, как Марфа колыбель качает. Под такт глаза сами собой начали закрываться. Веки тяжелыми стали. Жена тихо напевала, и казак довольно улыбнулся.
И вроде только глаза закрыл. А когда открыл их, понял, что крепко проспал несколько часов. Разбудил шум непонятный: лязгали ведром и выли одновременно. Пластунский нож медленно вошел обратно в ножны, когда понял, что опасности нет.
С ведром Ванятка игрался. Полоскало его знатно. С позеленевшим лицом он, охая, отвалился от ведра и вытянулся в койке, слабым голосом вразумительно говоря молодому подпоручику:
– Ну, чего ты, братец, воешь? Николай Ивановича разбудишь – греха не оберешься. Мне тоже плохо. Ну я же не вою.
В отличие от позеленевшего односума, юноша, наоборот, выглядел бледно. Билый слегка прищурился, оценивая состояние шляхтича и вспоминая фамилию – что-что, а на память он не жаловался, Бог наградил особенностью людей запоминать раз и навсегда. Подпоручик Заславский выглядел весьма подавленным и растерянным. Губы его тряслись, глаза слезились, остекленев, из носа лилась жидкость, а из горла шел какой-то отчаянный хрип.
– Ну, мил человек, – тихо пробормотал граф. – Да возьмите же вы себя в руки, сударь.
В ответ ему раздалось усиленное мычание. Подпоручик Заславский затрясся еще больше. Поджал коленки, обхватив их руками, подтянул к подбородку. Микола, кряхтя, начал садиться в своей люльке.