Николай Зайцев – Встреча с границей (страница 26)
Этого было достаточно, чтобы Матвеев определил, наконец, откуда у него возникло беспокойство: «Собака. Но чья? Таких здесь нет. Приблудная?»
Он с маху погнал дровни на взгорье. Но собака уже уходила. Она прыгнула в сторону, под откос, и, увязая по горло в наметённом там снегу, сильными, отчаянными прыжками пробивалась к лесу. Матвеев схватил топор, сунул его под ремень и, как пловец, поднимая снежное облако, скатился вниз.
Встретились они, тяжело дыша: Матвеев — от забившего лицо снега, собака — уставшая от прыжков. Человек протянул к ней руку. Но собака, внезапно присев, многопудовой тяжестью обрушилась ему на грудь. Возле самого лица щелкнули клыки...
С этого момента Матвеев плохо помнит, что было дальше. Видимо, собаку многому учили. Остервенелая схватка шла не на жизнь — на смерть. Она закончилась победой человека. Матвеев пришел в себя, когда собака, по-прежнему не издавая ни звука, зализывала перерубленную ногу. Как он успел выхватить топор, он этого и сам не знал.
Вокруг снег был в алых пятнах. Матвеев хотел было подняться, по не смог и только вскрикнул от боли. Правая штанина была разодрана, виднелась до странного белая кость. Матвеев сгреб снег и навалил его на ногу. Что делать дальше?
Всё-таки он нашел в себе силы снять ремень. Кольцом накинул на пасть собаки. Это ему удалось не сразу, но собака тоже, видимо, обессилела. Потом он, толкая её впереди себя, выбрался на дорогу. Лошадь стояла, ловя губами повешенный сбоку мешок. Бригадир поднял собаку на дровни, потом перевалился сам.
Когда Матвеева отправляли в больницу, он подозвал к себе офицера с заставы.
Пограничники примчались в деревню сразу же, как им позвонили. Санинструктор, морщась и бледнея, сделал бригадиру противошоковый укол. Зашивать раны он не умел.
Офицер-пограничник пожал слабую руку бригадира.
— Собаку сохраните, — Матвеев задержал ладонь офицера. — Дайте ей угол в питомнике. Когда вернусь, заберу...
К кому шла собака, потом выяснили. Пограничники обнаружили, что к выбритой шее собаки был приклеен тщательно подогнанный в масть меховой ошейник. Из-под него выпал небольшой клочок тонкого шелка с шифром...
После лечения Матвеев действительно взял себе собаку. Впрочем, она мало походила на собаку — прыгая в клетке на трех лапах, она производила жалкое впечатление. Кто-то из солдат предлагал пристрелить калеку, но с этим многие не согласились. Единственно, что у нее осталось от прежнего, так это звериная злоба и сила. В клетку к ней не заходил никто, пищу бросали через верх.
Но Матвеев, придя за собакой, — она оказалась молодой, примерно четырехлетней сукой, — сказал:
— Не отказываюсь, беру.
Потом рассказывали, что он ездил куда-то в город, о чем-то хлопотал. В колхозе над ним посмеивались — кормит, мол, чуть ли не свою убийцу. Сука жила у него в будке, которую он сам смастерил... А через полгода с небольшим он привел на заставу двух пушистых и толстых словно медвежата, щенков и, держа их за поводки, спросил:
— Сейчас будете брать или мне обучить их кой-чему?..
...Во время всего рассказа Березин стоял повернувшись к окну, словно бы всматриваясь в наступавшую ночь. Я не счел это за невежливость, я сам не смотрел на него, склонившись над блокнотом. Но теперь Березин прошелся по комнате и, показав глазами, улыбнулся:
— Ого, сколько исписали... Остается только добавить, что сейчас Матвеев командует дружиной, помогает опять-таки нам. А Динка, о которой вы уже слышали, внучка той, что шла тогда через рубеж... Теперь довольны?
— А та жива?
— Нет. Собачий век короткий. После восьми лет от собак приплод уже не берут. Да она так и не переменилась.
— Тогда у меня последних два вопроса. Первый: почему надрессированная собака всё-таки среагировала на свист Матвеева — помните, на взгорье? — И второй: дежурный назвал Матвеева диверсантом. Случайно? Или тут что-то есть?
Березин неожиданно для меня нахмурился. Он постучал папиросой по портсигару.
— Мне надо было ожидать, что вы об этом спросите... Разные у людей бывают таланты. Так вот у Матвеева такой: его очень любят дети и к нему буквально льнут все животные — коровы, лошади, собаки. Даже один петух следом за ним ходит, верите ли... Не знаю, в чем тут дело. Но талант у него такой есть. И, может быть, тогда на взгорье овчарка-волк это почувствовала. Вот ответ на первый вопрос.
А на второй... Да, Иван Федорович был диверсантом, на войне. Когда вы ехали сюда, не обратили внимание на мост через реку? Здесь один встречается. Так вот, его Матвеев взрывал... Эта ветка питала у немцев весь участок фронта. И охранялась она, особенно мост, конечно, очень сильно. До сих пор здесь лес, если заметили, не вырос, он был весь вырублен и выжжен. Через каждый километр стояли вышки с прожекторами. Зенитки — даже на полустанках. Одним словом, дорога и мост были почти неуязвимы. Посылали наших подрывников — гибли. Пробовали бомбить — не получилось. Пытались пробиться силой — отряд десант-пиков даже не дошел до насыпи.
Взорвал Матвеев. Конечно, ходил он к мосту не один. Да и видел мост издалека, но взорвал всё-таки он. Когда Матвеев выбрасывался из самолета, он держал на руках собаку. Не помню, как её звали... Хотя, чего это я? Динкой, конечно. Он многих теперь так называет... Да. Держал на руках, не поверил парашюту. Ну, и когда на насыпь выскочила собака и побежала к мосту, охрана ничего не заподозрила. Темно было, март. Немцы не разглядели, что по бокам у собаки два пакета. А через несколько минут мост рухнул... Матвеев говорил, что полмесяца тренировал овчарку. Ну, это только он может... Выбрались наши благополучно, Матвеев вывел прямо к заливу, тут спрятаться есть где...
— Он что, эти места хорошо знал?
— Да, знал... Это самая печальная часть всей истории. — Березин снова отвернулся к окну. Я не торопил его.
— Иван Федорович был физруком пионерского лагеря, здесь, у самой границы. Старшеклассники ещё учились, а вот детский сад уже приехал. И в субботу Матвеев отправился за младшими классами. А в воскресенье... это вы знаете.
Застава стояла на этом же месте. Дралась она геройски. Машину начальник отдал вывозить детей. Пограничники полегли тут почти все. Но дети успели уехать.
Матвеев уже после войны всё об этом узнавал, приезжал специально. А потом и остался тут, вступил в колхоз. Хочу, говорит, быть поближе к границе... Знаете, это только кажется, что он на заставу ради собак приходит. На самом-то деле солдат моих он изучил как пять пальцев. И они его побаиваются. Строг до невероятия. Всё ему кажется... Впрочем, мне понятны и думы его, и сердце...
Березин как-то особенно застенчиво улыбнулся — вот, мол, уже совсем на другое съехал. Мне больше ни о чем не хотелось спрашивать. Память потянула в далекое прошлое, к тому июньскому утру, которое всё ещё жжёт нас непроходящим зноем. Столько лет спустя...
— Вам пора спать, — гостеприимно, но твердо сказал Березин. — Да и мне уже время. Сейчас выходит наряд.
Он приоткрыл дверь и погасил свет. В посветлевшем окне очень быстро начали проступать звездное небо, верхушки сосен и серый снег между стволами...
Майя Ганина
БЛИЗКО К НЕБУ
1.
Говорят, здесь в армянских горах некогда Ной на своем ковчеге спасал попарно чистых и нечистых. Ему было явно легче, чем лейтенанту Сенько, приехавшему на заставу столь высоко расположенную, что приходится ходить по пояс в облаках и круглый год невооруженным глазом глядеть на небо обжигающе-голубое, точно пламя горелки, не смягченное, не самортизированное слоями грязного воздуха. Ною было легче, потому что он заранее знал, кто в его ковчеге чистый, а кто нечистый, знал, что собраны те и другие поровну, что спасать он должен всех, а перевоспитывать нечистых вовсе не обязан.
С лейтенантом Сенько дело обстояло иначе. Восьмого марта того года он приехал на заставу, сменив старшего лейтенанта Шляхтина, уехавшего сдавать экзамены в академию. Прежде чем расстаться, офицеры долго разговаривали о своих подопечных; лейтенант Сенько против каждой фамилии делал обстоятельные пометки, прекрасно понимая, что пометки эти даже на самый худой конец не смогут сойти за компас, с которым ему придется ориентироваться в душах.
Я приехала на заставу спустя полтора месяца после этого разговора.
Четыре домика и кучка людей, зажатые в снегах, точно в чьей-то горсти. Высота над уровнем моря три тысячи одиннадцать метров.
В Ереване цветут сады, неприбранная сухая земля ждет всходов, даже возле горных застав совсем неподалеку отсюда открылись южные склоны, в жухлой траве распустились глубокие, как рог, подснежники, между серыми, похожими на спины овец, камнями, бродят серые, похожие на камни, овцы, развезло дороги — ни верхом, ни пешком.
Здесь зима. Метет снег, ползет по сопкам лунный зеленоватый свет, часовой в длинном полушубке и валенках медленно движется по двору заставы. Наряд на лыжах идет на границу.
В маленькой сушилке казармы, завешанной полушубками, куртками и стегаными брюками, солдаты чистят картошку на ужин и поют песню. Песня торжественная, лица у солдат сосредоточенны, будто они заняты трудной мужской работой. И трогательны эти большие руки, срезающие картофельную кожуру.
Особый мир, где сильная половина человечества ежедневно, ежечасно подтверждает свое прозвание.