Николай Зайцев – Поединок на границе (страница 15)
— Что, не понравилось? — крикнул Халаби, смахивая с лица соленый пот.
Только теперь, когда схлынула горячка боя, он почувствовал смертельную усталость. Нестерпимо хотелось пить. Но разве можно найти воду среди дымящихся развалин заставы.
Неумолимо жгло солнце, наполняя все удушающим зноем. Сержант с трудом облизал распухшим языком окровавленные губы, устало прислонился спиной к траншее и закрыл глаза. Перед ним, как наяву, возникли белоснежные вершины Алатау, закурилась предрассветным туманом игривая Алматинка. Халаби даже почудилось, что на него дохнуло живительной прохладой. А может, это незримая Карлыгаш коснулась его щек холодными руками, как тогда в тридцать восьмом, когда он решился поцеловать ее. О, то был самый счастливый день в его жизни. Разве мог он думать, что милая Ласточка, как мысленно называл он смуглую красавицу Карлыгаш, ответит взаимностью на его чувства. Халаби вспомнил, как он первый раз провожал Карлыгаш, и легкая улыбка тронула его губы. Ему показалось на мгновение, что нет ни войны, ни крови, ни страданий, что он снова в родной Алма-Ате…
Длинная пулеметная очередь, распоровшая установившуюся было тишину, спугнула воспоминания Баяхметова. Вмиг исчезли и горы, и речка, и Ласточка. Остались только перебегающие ненавистные грязно-зеленые мундиры, искаженные в дикой злобе лица.
Сержант поднялся к пулемету.
— Ну что, Джек, — обратился он к притихшей овчарке, — покажем фрицам, где раки зимуют?
Услышав голос хозяина, та радостно завиляла хвостом. Халаби ласково потрепал ее за ушами.
Бросив взгляд на бруствер, Баяхметов увидел небольшого муравья, который настойчиво тащил к своему жилищу какую-то букашку.
«Ишь ты, — удивился Халаби, — как старается. Жить хочет. И выживет… А ты?» — неожиданно мелькнула мысль, и сержант впервые подумал о возможной смерти. Но тут же отверг эту мысль. Чепуха. Как это он, Халаби, вдруг перестанет существовать, не будет видеть, слышать, мыслить… Нет, он не может умереть. Не имеет права. Их и так осталось в живых несколько человек на заставе против сотни немцев.
Главное — хватило бы гранат да патронов. А там подойдут регулярные части Красной Армии.
Баяхметов прислушался. С востока доносились глухие звуки канонады. Сердце Халаби радостно вздрогнуло: наши близко. Продержаться бы до вечера.
Он не торопился открывать огонь, подпуская немцев поближе. Зачем рисковать, нужно наверняка расходовать патроны. Их осталось уж не так много. Да и гитлеровцы к тому же не шли, как прежде, в полный рост, а ползли к заставе. Попасть в такую мишень издалека не так-то просто.
Фашисты подползают ближе и ближе. Вот один из них стал подниматься на ноги.
— Хочет бросить гранату, — догадался Халаби. — Давай, давай, я тебе брошу. Он взял винтовку, прицелился. Раздался выстрел. Эсэсовец, не успев подняться, ткнулся лицом в землю.
— Еще один отвоевался, — произнес вслух Баяхметов, внимательно наблюдая за приближающимися врагами. Они совсем уже близко.
«Сейчас пойдут в атаку», — подумал Халаби, плотнее прижимаясь к пулемету.
И, словно угадав его мысли, гитлеровцы разом поднялись во весь рост и кинулись к траншее.
Халаби нажал на спусковой крючок. Вдруг что-то больно толкнуло его в левое плечо. «Ранен», — мелькнула догадка. Однако думать об этом было некогда. Все его мысли сосредоточились на атакующих немцах, и, превозмогая боль, он не прекращал огня до тех пор, пока эсэсовцы вновь не отступили.
Стиснув зубы, Баяхметов кое-как перевязал кровоточащую рану. «Хорошо, что не видит этого мама», — подумал он, и теплая волна глубокой нежности захлестнула его сердце. Перед ним в одно мгновение пролетела вся его жизнь, главное место в которой принадлежало матери. Халаби почти не помнил отца. Он только знал из рассказов товарищей, служивших с отцом на южной границе, что Орман Баяхметов был бесстрашным и непоколебимым в своих решениях человеком. Оказавшись в засаде, устроенной басмачами, он не дрогнул, дрался до последнего патрона, не дался живым в руки врага.
После его гибели на руках у Мейрам Баяхметовой остались Халаби и пятилетняя Гульчаш. Нелегко пришлось молодой женщине, но она не согнулась под тяжестью этой ноши, сумела вырастить детей и помочь им твердо стать на ноги. Халаби до армии работал техником на заводе, Гульчаш заканчивает третий курс пединститута. Но каких трудов это стоило Мейрам! С тех пор как помнит мать Халаби, он не знает, чтобы ее когда-нибудь покидала забота о нем и сестре. Она не требовала никаких наград за свой материнский подвиг. Лучшей наградой ей были добрые слова людей о детях, неизменная любовь к ней сына и дочери.
«Но всегда ли мы платили ей этой любовью? — думал Халаби. — Нет. Иногда эгоизм, лень, мелкие обиды мешали нам по-настоящему заботиться о матери, помогать ей. Как жаль, что мы осознаем это слишком поздно. Ах, если б можно было заглянуть в добрые, все понимающие глаза матери, обнять ее и заслужить прощение за все причиненные ей обиды и огорчения».
Тугой ком подступил к горлу сержанта. Однако новая атака немцев прервала его мысли и вынудила снова взяться за оружие. И снова раскаленный пулемет Баяхметова прижимал фашистов к земле, отбрасывая их к кустарнику. Но они, не считаясь с потерями, вновь и вновь атаковали заставу. Так продолжалось почти до полудня. Халаби уже потерял счет атакам гитлеровцев и считал только оставшиеся боеприпасы, которые неумолимо таяли.
Наконец наступил момент, когда у сержанта остались одна граната-«лимонка» да несколько патронов в пулеметной ленте.
— Ну что же, теперь пора, — произнес Халаби. Он достал документы, сложил их в давно опустевший портсигар. Потом, наткнувшись в кармане на карандаш, вынул из красноармейской книжки фотокарточку улыбающейся Карлыгаш и на обратной стороне ее, рядом с дарственной надписью, быстро набросал неровным почерком:
«Родина! Мы не отступили.
Халаби присоединил фотокарточку к документам и зарыл портсигар в траншее. Затем он извлек из ленты два патрона, зарядил ими винтовку. Не торопясь, прилег к пулемету и расстрелял последние шесть патронов по перебегающим фашистам.
— Все. Теперь, Джек, твоя очередь, — глухо произнес Баяхметов, беря в руки винтовку. Но, взглянув на Джека, который, будто догадываясь, что задумал хозяин, смотрел на него грустными преданными глазами, сержант невольно опустил оружие. Разве выстрелишь в друга, не раз выручавшего тебя из беды?
Заветной мечтой Халаби, когда он пришел на заставу, было — получить овчарку и стать таким же умелым следопытом, как легендарный Карацупа, о котором он столько читал.
Начальник заставы понял душу молодого солдата, назначил Баяхметова вожатым и закрепил за ним Джека. Товарищи посмеивались над Халаби: уж очень неказистой на вид была его овчарка. Низкорослая, поджарая, она мало походила на тех грозных четвероногих стражей границы, которых они видели в кинофильмах. Однако Халаби не смутила незавидная внешность овчарки. Не жалея сил и времени, возился он с нею. Через год Джек стал одной из лучших служебных собак отряда, ни разу не подвел сержанта. Благодаря его помощи Баяхметов задержал несколько лазутчиков.
Как же после всего того можно было поднять руку на Джека?
«Нет, пусть он лучше погибнет от пули врага, чем от руки друга», — решил Баяхметов и натравил овчарку на мелькнувшего за изгибом траншеи эсэсовца.
Баяхметов не слышал ни злобного рычания Джека, ни дикого крика эсэсовца, ни выстрелов.
Глядя на приближающихся гитлеровцев, он лихорадочно обдумывал, как подороже отдать свою жизнь. Взгляд сержанта упал на лежащую у пулемета «лимонку». «А что, если…» — неожиданно мелькнула мысль, и рука Халаби сама собой потянулась к гранате. Баяхметов торопливо разогнул усики предохранительной чеки, положив гранату в левый карман гимнастерки. Ближе к сердцу. Затем он взял свободный конец поводка, который пристегивал к ошейнику Джека, протянул его под гимнастерку и пристегнул к чеке «лимонки».
Фашисты были уже почти у траншеи. «Вперед!» — мысленно скомандовал себе Баяхметов и, подняв здоровую руку, медленно пошел навстречу эсэсовцам. «Только бы не упасть», — думал он, чувствуя, как голова закружилась от слабости.
Увидев сдающегося в плен пограничника, удивленные немцы даже остановились и прекратили огонь. Еще бы! Могли ли они ожидать, что после такого упорного сопротивления он сам поднимет руки. Не подозревая о намерениях сержанта, гитлеровцы кинулись к нему.
Халаби глядел на потные, злобные лица врагов, и в душе его закипела слепая ярость.
— Ух, волчья стая, — прошептал он. — Наверное, так же и к отцу подходили басмачи…
И мысль, что он, как и отец, не струсил, нашел в себе силы побороть страх, твердо взглянуть в глаза смерти, наполнила сердце Халаби гордостью.
Сержант поднял голову. Над ним простиралось бескрайнее голубое небо, в котором, распластав могучие крылья, вольно парил степной орел. Невообразимая тоска стиснула душу Баяхметова. Ему страстно захотелось жить. Но жить ведь можно по-разному.
А гитлеровцы рядом. Халаби слышит их хриплое дыхание. Пора! Сержант решительно сделал шаг вперед, последний шаг в своей жизни. И этот шаг был шагом в бессмертие.
Стоят березы во дворе заставы, прикрывая густыми ветвями гранитный обелиск. Шумят листвой, точно рассказывают молодой поросли о подвиге людей, которые своей смертью утверждали жизнь на земле.